- Я – настоятельница, мать Агата, - сказала она, с опаской вглядываясь в лицо словно бы спустившегося со звезды прекрасного мужчины, красоту которого горе и ужас как будто сделали еще совершенней, еще пронзительнее. – Мне очень жаль, граф. Мы ничего не знали и не смогли помешать. Графиня Монсегюр среди ночи покинула свою келью и пришла в часовню, где у нее, по всей видимости, была назначена встреча с убийцей. Отец Марио, наш священник, услыхав шум, заглянул в часовню, но все уже было кончено – графиня, бездыханная лежала на полу, а рядом сидела ее убийца.
- Убийца? – в безжизненных глазах великого магистра мелькнуло что-то, словно язычок пламени в угасающем камине.
- Да, монсеньор. Молодая девица. Она даже не пыталась убежать. Сидела возле графини, как вы сейчас, и молилась.
Лицо графа сделалось еще бледнее, белыми стали даже губы.
- Приведите ее сюда, - тихо и очень спокойно сказал он.
Через несколько минут в сопровождении монахинь вошла женщина в длинном черном плаще – ноги ее были босы, а голова непокрыта. В длинных, черных, как смоль, волосах непокорно змеились алые ленты.
- Цыганка! – пронесся по церкви испуганный шепот.
Граф даже не взглянул в ее сторону.
- Зингарелла, - сказал он еще тише. – Я так и думал.
От изумления у меня подкосились ноги: перед нами действительно была Зингарелла, юная цыганка, спокойная и невозмутимая, словно стоящая у жертвенного алтаря весталка.
- Ты все-таки это сделала, - мой г-н медленно поднял на нее свои прекрасные глаза, в которых корчилась от боли и догорала Вселенная.
Встретив ее взгляд, девушка побледнела и задрожала всем телом – его боль, подобно копью, входила в душу и рвала на части сердце.
- Да, мой г-н. Я не прошу у вас прощения – я знаю, что это невозможно.
- Но зачем, зачем? – тихо, почти беззвучно шевельнулись губы графа. – Впрочем, я понял.
У девушки на мгновение вспыхнули глаза – должно быть, именно так они вспыхнули в тот день и в ту минуту, когда г-да инквизиторы зачитали ей смертный приговор.
- Да, я сделала это. Я сделала то, чего бы вы никогда не сделали сами – я вас освободила.
- Ты меня…
Мой друг запрокинул голову и рассмеялся тем жутким смехом, от которого стыла кровь и умирали на лету птицы.
Монахини отступили, в ужасе зашептали молитвы и закрестились. Но смех графа внезапно оборвался.
Аккуратно положив безвольно поникшую голову Мари на подножие алтаря, граф Монсегюр быстро поднялся.
- Пойдем со мной, - не глядя на Зингареллу, он кивнул на дверь и вышел.
Она, опустив на голову капюшон плаща, покорно пошла следом.
Я чуть помедлил, не зная, что мне делать. То, что сейчас должно было произойти между ними, касалось лишь их двоих. Имел ли я право присутствовать при этом?.. Но ведь я принадлежал моему г-ну – душой и телом. Где он, там и я . В аду, так в аду. Пусть его ад станет и моим адом тоже.
И я последовал за ними, держась все же на некотором расстоянии. Следуя за графом, мы миновали сад, и вышли на лужайку, где так часто любила сидеть Мари – здесь она пела старинные кельтские песни своему мальчику и украшала цветами его чудесные волосы.
Граф остановился в центре лужайки спиной к нам. Он не смотрел ни на Зингареллу, ни на меня. Его взгляд блуждал где-то в потемках своего горя. Сейчас он более всего походил на ангела, который вернулся на землю за своим вырванным тысячи лет назад сердцем.
- Ты ей все рассказала? – очень тихо спросил он, не оборачиваясь. Голос его звучал ужасающе спокойно, так, будто бы он интересовался погодой. Или – спрашивал, как попасть на небо.
- Да, - цыганка кивнула так же спокойно, будто отвечая, что погода великолепная, а для того, чтобы попасть на небо, нужно сперва умереть. – Она сама выбрала кинжал. Она хотела, чтобы никто и никогда более не смог принудить вас к тому, что вам отвратительно. Она не хотела быть причиной, из-за которой вы бы пошли на преступление против этого мира, против нас, людей. Она хотела…
- Не нужно, я понял. Мать Эрика знает?
- Да. Она меня благословила.
Он медленно обернулся: по щекам его, словно дождевые капли по лицу брошенной на руинах разрушенного храма прекрасной мраморной статуи, катились слезы.
- Вы не имели права ничего решать за меня. За меня и без меня. Когда-то я подарил тебе жизнь, Зингарелла, а сегодня я эту жизнь у тебя отниму. Я убью тебя, цыганка.
Граф Монсегюр легонько взмахнул рукой, словно рисуя в воздухе неведомый знак, и в то же мгновение в руке его, подобно молнии, вспыхнул огненный меч – он светился не ярко, а, словно приглушенное пламя, нежно мерцал золотистыми искрами. Он был похож не на разящую стрелу, а на золотой стебель волшебного растения, который самый прекрасный из ангелов собирался подарить смертному.
- Я готова, монсеньор, - цыганка откинула капюшон и опустилась перед ним на колени. – Будьте благословенны, Александр Прекрасный, да прославится в веках ваше имя!..
Она приклонила голову к земле.
Великий магистр взмахнул мечом и …
Вместо того, чтобы обрушиться на голову цыганки, меч, сделав сверкающий полуоборот в воздухе, вонзился в небо.
