- Самого обычного, виноградного, - великий магистр аккуратно разрезал ножом яблоко: одну дольку протянул мне, одну положил себе в рот. – У Великих и Всемогущих тоже есть свои маленькие слабости. Например, им очень понравился хмельной напиток из винограда, и для того, чтобы сохранить его ценные качества долгие-долгие годы, они помещали его в магические многоугольники так называемых пирамид. А усыпальницами они уже стали потом, когда Всемогущие развлечения ради уступили этот мир людям, которых опять же шутки ради решили создать по своему образу и подобию. Вот так вот, мои любознательные г-да.
Лицо герцога скривилось, как будто он проглотил лимон. Затем он внезапно рассмеялся.
- Знаете, Монсегюр, не говорите об этом никому. И вы, Горуа. Я тоже буду молчать. Люди, они ведь, как дети. А для ребенка обиднее всего узнать, что сказка, рассказанная им няней – только сказка, и ничего более.
- Полностью с вами согласен, ваше высочество, - улыбнулся магистр, подавая ему кусочек яблока.
Герцог вздрогнул и медленно протянул руку: на мгновение его пальцы нежно и просительно коснулись пальцев моего друга.
- А ведь мы могли бы стать друзьями, г-н Монсегюр, - прошептал он, осторожно лаская пальцы графа.
Шелковые ресницы великого магистра дрогнули, и его взгляд улетел куда-то за окно, под темный купол надвигающейся ночи.
- Да, ваше высочество. Если бы вы не стремились положить звезду в карман, как вот это яблоко.
Наступила пауза – герцог все так же медленно убрал руку.
- Знаете, о чем я подумал, когда увидел вас в первый раз в зеркале мадам Петраш? «У этого бога человеческие глаза. Боги с такими глазами обычно умирают на кресте». Ах, как бы мне хотелось, чтобы я ошибся.
Он поднял кубок с вином и встал.
- За вас, г-н Монсегюр!.. За все, то удивительное, что в вас есть – за ошибку создателя!
Он быстро, одним глотком опорожнил кубок и, опустив глаза, вышел, почти выбежал прочь.
… Поздним вечером я нашел графа на террасе. Он стоял на самом краю, и у ног его простирались сад, река, лес и долина, уходящие во тьму, исчезающие во тьме, словно тонущие корабли в океане. А над головой его раскрыла крылья загадочная и молчаливая птица-ночь, которая грустно смотрела на него своими нежно мерцающими звездами-глазами и шептала ему что-то на своем, понятном лишь им двоим языке.
В темноте белая рубашка графа казалась маяком, и я пошел на этот маяк, с наслаждением вдыхая разлитый в вечернем воздухе аромат сирени.
Флер лежала у его ног большой черной тенью; она напоминала обломок скалы, на котором ветер чуть заметно шевелил черные кисточки ушей.
Я пошел на маяк сквозь вязкое беззвучие сладкого ночного воздуха, как парусник за путеводной звездой. Я остановился чуть позади, так, чтобы касаться грудью нежного шелка его рубашки, и тоже посмотрел на небо. Зрелище воистину завораживало: небо сияло, словно усыпанный бриллиантами перстень – прекрасный черный перстень, подаренный невестой Ночью своему жениху.
Граф легонько откинул голову ко мне на плечо и прошептал так, словно читал по звездам свою судьбу:
- Моя грустная подруга,
Ускользающая ночь.
Ты ведешь меня по кругу,
Но не можешь мне помочь.
Мне помочь никто не в силах –
Ни воитель, ни святой,
Только губ дыханье милых,
Что трепещут: «Ангел мой!»
- Только, пожалуйста, не говорите мне опять, что это японская поэзия, - прошептал я сквозь слезы, обнимая его за талию и осторожно привлекая к себе на грудь. – Я вам все равно ни за что не поверю.
- Не буду, mon chere. Живя на Земле, я приобрел много человеческих слабостей – в том числе и тягу к стихосложению.
Он по-прежнему смотрел в небо, и я перевел глаза туда же - звездная россыпь сверкала и манила, словно волшебный колодец, полный белых жемчужин-снов.
- Вы ищите свою звезду?
Он слегка повел плечами – так, если бы ему внезапно сделалось холодно.
- Нет. Ее не видно отсюда. Она слишком далека. Да и зачем она мне? Тот мир для меня чужой.
- А этот?
- Этот тоже. Моего мира просто не существует ,Горуа. Мой мир – это я сам. Я – вне миров, я – вне времени. Я – лишняя нота в космической октаве, которая, однако, придает этой октаве неповторимое звучание. Я – тайная буква в алфавите, которая превращает обычную азбуку в волшебные руны.
- А еще вы - потрясающе красивый человек, - улыбнулся я, пряча лицо в его волосах, - отважный, умный и добрый.
- Добрый?..
- Ну, настолько, насколько возможно быть добрым в вашем положении!..
Мы оба негромко рассмеялись. Флер проснулась, и завиляла хвостом.
- Вы собираетесь до утра здесь стоять?
- А вы хотите предложить мне что-то более интересное? – с ласковой улыбкой прошептал он.
- Ага, - я принялся торопливо осыпать поцелуями его затылок и волосы, но потом вдруг, пораженный неожиданно пришедшей в голову мыслью, быстро обошел его и спросил:
- А, скажите-ка, монсеньор магистр, если бы в ту ночь, когда вы испытывали меня на прочность вашими чарами и когда я едва не сжег руку, помните?..Если бы в ту ночь я все-таки вам поддался, что бы вы сделали? Неужели и вправду отрубили бы мне голову?
- А что, было похоже? – усмехнулся он.
- Честно говоря, да. У вас было такое лицо, что…
