Сильный удар грома потряс воздух и заставил землю задрожать подобно раненной лани. Я не устоял на ногах, я упал лицом вниз – земля подо мной стонала, дрожала и ходила ходуном, словно грудь тяжело больного.
Я плохо помню, что было дальше.
Это была душераздирающие прекрасная и убийственная, безумная, беспощадная, вышедшая из-под контроля ночь, превратившаяся в светопреставление.
Звездное небо, словно открытую рану, разорвало молнией, затем еще и еще одной. Мгновение – и небо сделалось черным, как в Судный день. Еще мгновение – и хлынул дождь, нет, самый настоящий ливень, ледяной и обжигающий, который почти тут же превратился в град. А вместе с градом на землю обрушились вихрь, ураган, стихия, которые, словно, вырвавшись из безжалостной ночи рыдающих глаз замершего с простертыми к небу руками юного ангела, черной стрелой пронеслись по земле, сметая своим дыханием все на своем пути.
Деревья затрещали и накренились; некоторые из них, вырванные, вывороченные с корнем, со сломанными ветвями понеслись к реке, черные воды которой встали дыбом, словно вырвавшийся на свободу дикий конь.
С крыши монастыря летели бревна и черепица…
Воздух звенел, выл и стонал, наполненный шумом ветра, беспощадными ударами ледяного ливня и стонами терзаемой земли.
…И среди этого шума, грома, стона и воя вдруг раздался иной звук – настолько сильный, что заглушил все остальные, пронзительно прекрасный, рвущий уши и сердце отчаянным эхом своей непереносимой боли, словно где-то там, между небом и землей, в муках догорала звездная октава Вселенной.
Это кричал мой друг. Кричал дико и отчаянно, закрыв глаза и запрокинув голову, и лицо его, умытое слезами и ливнем, было похоже на расколотую молнией маску древнего бога с черными провалами глаз.
- Почему?! Почему?! За что?! – кричал он с яростным отчаянием, словно пытаясь разбудить кого-то там, наверху, и воззвать к его совести. – Зачем тебе этот мир? Разве мало других миров во Вселенной?.. Зачем ты мучаешь их, тех, кому он принадлежит по праву, и за что терзаешь меня, того, кто этому миру не принадлежит?! Я не хочу, не хочу и не буду больше тебе подчиняться. Я – твое создание, но, прости, я – не твоя вещь, которую можно ломать и гнуть по своему усмотрению. Я свободен, свободен, свободен!..
Вне себя от ужаса я бросился к великому магистру, однако это было не так легко – ветер не пускал меня, хлестал по щекам и бил в грудь.
- Александр, пожалуйста! – ценой нечеловеческих усилий я, наконец, прорвался к нему и, крепко обхватив его руками, попытался обнять, прижать к себе, но – бесполезно: легче было бы сдвинуть с места мраморную колонну.
- Александр, - оставив свои бесполезные попытки, я без сил опустился у его ног. – Александр, пожалуйста, прекратите. Не нужно этого! Опомнитесь, ведь вы бог, а бог не может, не имеет права сходить с ума, пусть даже страдания его сильны, как смерть и время. Иначе мир рухнет.
Я не знаю, услышал он меня или нет, но… Руки его медленно опустились.
- Дерк мун берк, - едва слышно шевельнулись его бледные, словно печать Снежной Девы, губы. – Финита ля комедия, - добавил он еще тише и сел на землю рядом со мной.
Буря прекратилась, и стало светло, будто кто-то рядом зажег лучину. Это растаяли облака и показались звезды. Ветер сложил свои крылья и рухнул в пустоту, исчезнув, растворившись в робком отблеске наступающего утра.
Мы сидели в изломанном, почти что стертом с лица земли монастырском саду и смотрели, как над рекой загорается новый день.
Рядом кто-то тихонько застонал – это была Зингарелла. Ее накрыло ливнем и придавило падающими ветками. Теперь же она, освободившись, робко приблизилась к графу.
- Мой господин…
Он поднял голову и посмотрел на нее равнодушно, как на пустое место.
- Уходи.
- Но ведь вы… Разве вы…
Ее черные глаза распахнулись от изумления – словно дверь, вернее, дверца в новую жизнь.
- Разве вы меня не убьете?
Он тихонько фыркнул и встряхнул мокрыми волосами.
- В жизни своей я еще не убил ни одной женщины. И, скорее всего, уже никогда этого не сделаю. Уходи, Зингарелла. Просто уйди – я не могу тебя видеть.
Она не заставила себя просить дважды. Накинув на голову капюшон, она нырнула куда-то в сумрак догорающей ночи.
Я задумчиво проводил ее глазами.
- А вы говорили, что человеколюбие не входит в число ваших достоинств. Уж я бы на вашем месте эту девчонку!..
Граф Монсегюр передернул плечами и поморщился, словно наступил на ежа.
- Это не человеколюбие, Горуа. Это так, интеллигентские сопли, - ляпнул он уж что-то совсем не понятное.
Но я не стал переспрашивать. Мне безумно хотелось ему помочь, хотелось его утешить, но я вовремя понял, что всякие слова будут сейчас неуместны.
- Какая ужасная ночь, монсеньор! – через поваленные деревья к нам пробиралась мать Агата.
Помимо тревоги и жалости в глазах настоятельницы то и дело вспыхивал огонек невольного восхищения – красота графа Монсегюр, рас-трепанная ветром и умытая дождем, даже сейчас сияла, подобно солнцу, тревожа робкие сердца монашек.
- Часовню едва не смело ураганом!.. Мы очень волновались за вас, г-н граф! Вы не пострадали?
