- Ну, и что толку будет, если вы умрете? – неожиданно жестко и резко спросила Зингарелла. – Кому от этого будет легче? Вам? Или, может быть, монсеньору?.. Да он с ума сойдет, когда вернется – если вообще вернется. Не забывайте: если вы погибните, ниточка, связывающая его с этим миром, может оборваться навсегда. Так что держите себя в руках, г-н Горуа.
- Да-да, - быстро подхватила Мадлен. – Монсеньор навсегда останется во внешних мирах, и мы ничего не сможем сделать.
- Молчите! – я несколько раз глубоко вздохнул и бессильно сжал кулаки.
Они были правы – моя горячность могла усложнить наше и без того нелегкое положение.
«Нужно думать головой, а не тем, что ниже», - часто повторял мне граф.
- Простите, - я подал руку Домиану. – Я все понял, я постараюсь не шуметь. Вы можете определить, где сейчас монсеньор?
- Попробую.
Домиан закрыл глаза и медленно, словно пробуя на ощупь каждый сантиметр воздуха, вытянул вперед левую руку.
- Я не совсем уверен, но, кажется, это здесь.
Кончиком пальца он аккуратно коснулся дверного замка – тот тихонько щелкнул, и дверь отворилась.
Да, на этот раз мы не ошиблись.
Первое, что бросалось в глаза в полумраке подвала – белоснежная фигура, растянутая, распятая на металлических брусьях в центре комнаты.
- Господи, - тихо прошептал Домиан.
Женщины побледнели, прижав руки к груди.
Нет, мы не бросились вперед, мы замерли у дверей, чувствуя, как слабеют ноги и то телу пробегает предательская дрожь. Ах, как права была Мари!.. К этому действительно невозможно привыкнуть – к его красоте. Она била наотмашь и в самое сердце. Она пронзала, пленяла и вынимала душу. Хотелось одновременно, и опуститься на колени в самой чистой, самой трепетной душеспасительной молитве, и в то же время безумно, до боли, до умопомрачения хотелось другого – прикасаться, ласкать, нежить и нежиться…
Я сделал шаг вперед на негнущихся дрожащих ногах. Неужели прошло только два дня, как я прикасался к нему?.. Домиан что-то шептал. Горячее дыхание Мадлен обжигало мне затылок.
…Небрежно наброшенный сверху плащ скрывал его сияющую наготу, но она все равно, словно отражение в волшебном зеркале, угадывалась и проступала сквозь мягкие складки материи.
Его хрустально отточенные запястья и лодыжки были схвачены кандалами, а чуть повыше, в локтях и коленях еще и прикручены ремнями. Ах, до чего же они его боялись!.. Боялись даже сейчас – далекого, чужого, неподвижного, никогда и никому до конца не принадлежащего.
Еще шаг – и я наклонился над ним.
Хрустальная чаша его запрокинутого лица бледной звездой сияла в темноте. На плотно сомкнутых ресницах трепетала звездная пыль чужих галактик, а губы, трепетно-чувственный изгиб которых вводил в соблазн святых, словно хранили на себе следы неземной пыльцы неземных цветов. Длинные черные волосы тяжелыми волнами струились на пол – безумно хотелось окунуть в них руки по самые локти, хотелось умыться в них и пить из них горячую силу чужого желания. Нежный аромат сирени витал в воздухе – кажется, им был пропитан каждый дюйм комнаты.
Я почувствовал, что уплываю – я искренне забыл, зачем я здесь нахожусь. Остальные, по-видимому, тоже. Женщины буквально перестали дышать.
Внезапно раздавшийся за нашей спиной громкий металлический лязг вывел нас из оцепенения.
Обернувшись, мы увидели отца Афрания. Он стоял на пороге со свечой в руке, вперив неподвижно-восхищенный взгляд, ненавидящий и обожающий, в распростертое тело магистра.
Нас он не видел, но Домиан на всякий случай резко дернул меня за руку, и мы отступили к стене в темноту.
- Ну, вот мы и встретились, Шелдон Монсегюр, - хрипло прошептал отец Афраний, медленно, кругами подходя к распятому по форме звезды монсеньору ( так римляне распинали когда-то на крестах непокорных рабов и так много позже евангелисты распяли своего бога).
Кардинал поставил свечу у изголовья и наклонился над своим давним и бесконечно любимым врагом.
- Говорят, что ты – бог, Монсегюр. Наверное, это грех – желать бога. А может быть и нет. Я ничего не понял в этой вашей новой религии – я видел только тебя и думал лишь о тебе. Ну, а грех – пусть, ради обладания тобой мне не жаль своей бессмертной души.
Он быстро скинул сутану и, мгновение помедлив… Нет, он не сорвал с монсеньора плащ – видимо, побоялся ослепнуть от его неземного сияния. Он просто наклонился, запустил под плащ руки, приговаривая, шепча, как молитву у алтаря: «Совершенный, совершенный, совершенный…»
Дальнейшее я помню плохо. Внезапно перед глазами у меня поплыл туман, а в висках забилась, запульсировала кровь так сильно и громко, что, казалось, я вот-вот оглохну или же у меня прямо сейчас разорвется сердце, а потом… Потом я, словно бы издалека, увидел себя стоящим над поверженным телом кардинала с обрывком железной цепи в руках. Отец Афраний неподвижно лежал у моих ног – его голова превратилась в кровавое месиво.
- Вы убили его, - сказал Домиан, потирая ушибленную скулу. – Я хотел вас удержать, но вы…
- Черт! – я бросил цепь. – Сам не знаю, как это вышло. Хотя, честно говоря, этот мерзавец получил по заслугам.
