- Нельзя было убивать его сейчас! – Зингарелла подошла к дверям и прислушалась. – Убийство влечет за собой очень сильный выброс энергии. Если Ванда почувствует, она сразу же поймет, где мы и чем занимаемся.
- Нужно спешить, г-н Горуа, - тут же подхватила Мадлен. - Попытайтесь разбудить монсеньора, а мы покараулим, чтобы вам никто не помешал.
Переступив через труп кардинала, я подошел к графу.
«Прекрасный мой, - мысленно прошептал я, осторожно касаясь ладонью его прохладной мраморно-бледной щеки. – Вернитесь ко мне, я так соскучился…»
- Поспешите! – негромко крикнул Домиан. – Делайте то, что сказала вам Эрика.
Я вынул из кармана кусочек глины и, опустив прикрывающий магистра плащ до пояса, приложил глину к слабо мерцающей на его груди звезде.
Домиан было отвернулся, но через мгновение подошел и стал рядом.
- Ну, чего вы ждете? – голос его прозвучал низко и хрипло. - Ласкайте его, говорите ему, как вы его любите, умоляйте его вернуться – он должен вас почувствовать. Он должен вас услышать.
Осторожно, почти не дыша, я положил руки на грудь графа. И – тут же позабыл обо всем на свете. Я забыл о стоящем рядом Домиане, о смущенно замерших у двери женщинах, забыл о еще теплом трупе на полу и о поединке герцога и Дрие. Я забыл даже о Ванде, и о всех этих, черт бы их забрал, Всемогущих!.. Я видел только монсеньора, я чувствовал только монсеньора – прекрасного, родного, беспомощного и – всесильного. И еще - безумно и бесконечно любимого.
И я стал целовать бледный жемчуг его лица, его губы, грудь и шею. Его кожа была гладкой и прохладной, словно трепещущее на ветру шелковое покрывало, но где-то там, в глубине, в нежных бусинах-узелках его вен и артерий угадывался, чувствовался огонь и жар – обжигающий, неистовый, неукротимый.
- Вернитесь, умоляю! – шептал я, плача от переполнявших меня нежности и отчаяния.
Где-то за стеной раздался шум, крики и топот десятков ног.
- В крепости тревога! – приложив палец к бледным губам, прошептала Зингарелла. – Кажется, они что-то почувствовали. У нас всего несколько минут – поспешите, Горуа.
Слезы отчаяния хлынули из моих глаз неудержимой волной. Неужели ничего не получится? Неужели мы все напрасно погибнем, а монсеньор… Боже мой, что будет с монсеньором?!
Я прижал к груди его прекрасную голову и зашептал быстро и горячо:
- Вы нужны нам, Александр. Вспомните: ведь вы же дали клятву защищать нас, людей, вы – бог-император этого мира!.. И вот сейчас мы, четверо, нуждаемся в вашей силе, нуждаемся в вашей защите. Спасите нас, спасите себя. Хотя бы ради какого-то там Шекспира!..
- Ну, если только ради Шекспира, - неожиданно прошелестел над ухом его голос, словно одна из нот внеземной симфонии. – Не нужно плакать, mon chere, иначе вы меня просто утопите.
- Александр! – со вздохом выпустив его из объятий, я почти без сил опустился на пол у его ложа.
- Монсеньор!! – забыв обо всем на свете, обе женщины и Домиан бросились к нам.
Мгновение – и их трепещущие губы с жаркими поцелуями приникли к его рукам.
- Тише, тише, дамы и господа. Мы не в церкви, да и я мало смахиваю на Христа, - улыбнулся он, пытаясь сесть, но мешали цепи. – Что за черт! – он легонько повел руками, он согнул ноги в коленях, и в ту же минуту ремни и оковы лопнули и порвались, словно паутинка.
- Честное слово – как дети малые, грустно прошептал он, сбрасывая с себя обрывки цепей.
- О, монсеньор, - я крепко обхватил руками его бедра, пряча голову у него на коленях.
Он быстро перехватил мое лицо в свои ладони и посмотрел мне в глаза. Я почувствовал, что медленно отрываюсь от земли и куда-то улетаю. В его глазах была вся любовь этого мира – вся его боль, вся его надежда на спасение.
- Я ждал вас, mon chere. Спасибо, что пришли. Нужно спешить – сейчас они будут здесь.
Он приподнялся и, наконец, заметил, что обнажен. В глазах его сверкнул мрачный огонек.
- Дрие? – спросил он тихо.
Я кивнул.
- Ну, и черт с ним, с Дрие! – он вздохнул и махнул рукой. – А это еще что такое? – кивнул он на бездыханное тело отца Афрания. – Это вы его так приложили, Горуа?
Я смущенно потупился.
- Он хотел… Ванда ему отдала вас на время, и он…
- Он – тоже? – монсеньор закусил губы.
- Нет, он не успел.
- Ну и замечательно! – мне показалось, что мой друг вздохнул с облегчением. – Подайте-ка мне его сутану.
- Зачем? – удивился я.
- Ну, не могу же я выйти отсюда в таком виде!.. Прошу дам меня извинить.
Он быстро, одним молниеносно-скользящим движением откинул плащ и набросил на себя сутану отца Афрания.
- Вы нас видите, монсеньор? – ласково заглядывая в глаза магистру, поинтересовался Домиан.
- А почему, собственно, я должен вас не видеть?.. Ах, да! – он осторожно провел пальцем по кровоточащей ладони Домиана. – Вешки. Вот они, значит, какие. Больно? – он с нежностью посмотрел на меня.
- Не очень. Даже совсем не больно.
- Врете ведь, - он тихонько вздохнул и еще тише, почти беззвучно шепнул:
-Тол бер тонг!
