- Знаешь, Ванда, - на мгновение он задумался, но тут же встряхнул волосами и улыбнулся. – Я их все уже, оказывается, давным-давно обрубил – в тот день, когда впервые увидел его на берегу (он кивнул на меня). А, может быть, еще раньше, когда молодой тибетский монах по имени Тасман научил меня летать. «Но ведь люди не летают!» - удивился я, глядя на него. А он парил над землей, смеялся и приговаривал: «До тех пор, покуда они так думают, они не смогут этого сделать. До тех пор, пока люди думают, что они рабы, они будут и останутся рабами. Но когда-нибудь… Когда-нибудь они поймут, что отличаются от ангелов совсем немногим – умением любить и умением сомневаться. И вот, когда они это поймут…Впрочем, нет, не нужно, чтобы они это понимали».
Ванда сделала быстрый, почти незаметный шаг к магистру - теперь они смотрели друг на друга, долго, пытливо, пристально, глаза в глаза.
- Война, Прекрасный?
- Война, Ясная.
- Ты так торопишься умереть?
- Мне некуда спешить. Ванда, у меня впереди – вечность. Ты ведь знаешь, что такое смерть.
- Послушай, Александр, - она осторожно коснулась его плеча. Но тут же, словно получив ожег, быстро отдернула руку. – Мы можем попытаться найти компромисс. Мы можем…
- Да ни черта вы не можете!- он резко встряхнул волосами. – Или вы уходите – окончательно, раз и навсегда, либо все будет так, как будет. Третьего не дано.
По губам женщины пробежала усмешка – загадочная и грустная, словно рана от стального поцелуя.
- Максималист. Прекрасный. Гордый. Не доступный никому – ни нам, не людям. Наверное, таким и должен быть бог. Хорошо, Александр. Пусть каждый идет своей дорогой. Я больше не буду препятствовать твоему самоуничтожению – ты получишь то, что хочешь.
И она сделала шаг в сторону, уступая ему дорогу.
Он прошел мимо, чуть слышно шелестя складками длинной черной сутаны, и мы двинулись следом – наверное, именно так шел когда-то Иисус, окруженный учениками, на молитву в Гефсиманский сад. Вот только кто же из нас Иуда?
Герцог Лотарингский, словно почувствовав мою мысль, вздрогнул и, чуть подавшись вперед, прижал к груди левую руку. Его синие, чуть расширенные от переполнявших его чувств, глаза, торопливо, изо всех сил пытались поймать ускользающий взгляд великого магистра. Однако мой друг даже не взглянул в его сторону.
Напротив Дрие он на секунду задержался.
«Убьет, распылит, испепелит», - с мрачным удовлетворением подумал я.
Однако ничего не произошло. Мой друг просто скользнул глазами по бледному с обострившимися чертами лицу бывшего священника, ничего не сказал, а просто – улыбнулся!.. Чуть-чуть, едва заметно, кончиками губ. И от этой его улыбки Дрие отпрянул и побледнел, как от удара мечом. Он понял, что все кончено – окончательно и навсегда. Великий магистр ставил точку и прощался со своим прошлым. Возврата не было – он перешел свой Рубикон.
…Мы, молча и быстро, шли по коридору – он впереди, мы следом. Рядом распахнулась дверь, и дорогу нам перегородили десятка два рыцарей.
- Не советую этого делать, - скептически скользнув глазами по нерешительно переминающимся с ноги на ногу воинам, тихо и вкрадчиво сказал граф Монсегюр.
В тот же момент рыцари быстро, пятясь задом наподобие раков, которые приобрели неожиданно подвижность газелей, скрылись обратно за той же дверью, плотно прикрыв ее за собою.
- Молодцы. Понятливые оказались. Хвалю! – обронил на ходу мой друг, и мы оказались во дворе – пустом и безлюдном, как после нашествия чумы.
Миновав двор, никем не остановленные, никем не задержанные, мы вышли из крепости.
У самых ворот нас, как и обещал, ожидал капитан д*Обиньи с лошадьми (уж не знаю, где он их взял – украл, угнал, добыл мечом или обманом, но лошади были великолепны!).
Флер сидела тут же, подвывая и нетерпеливо перебирая лапами. Увидев, наконец, своего обожаемого хозяина, она взвизгнула высоко и радостно, совсем по-щенячьи, и со всех четырех лап налетела на него - вскинула лапы ему на плечи, стала тереться головой о его грудь и шею. Ее большой ласковый язык в приливе восторга ткнулся магистру в губы, скользнул куда-то за воротник его сутаны и в волосы.
- Ах ты, нескромная моя девочка! – он искренне, от души, обвил руками мощную шею собаки и поцеловал ее в загривок. – Я тоже, тоже очень по тебе соскучился. Но давай будем вести себя прилично, не то, если твоему примеру последуют остальные… Боюсь, что я, хоть и ангел, но на ногах мне не устоять. Вон бери пример с капитана – стоит себе в сторонке, не поднимая глаз, ну просто-таки пай-мальчик!.. Здравствуй, Виктор, - он протянул руку к сияющему от восторга капитану и тут же резко, рывком прижал его к груди. – Рад тебя видеть. Ну что: никто ничего не забыл в крепости? – он лукаво сверкнул глазами. Мы тихонько рассмеялись. – Тогда поехали!..
Мы были счастливы: он снова был с нами, он был наш, вернее, мы были его, а он…он был ничей! Он не принадлежал никому из нас, и даже мне, своему возлюбленному, с которым проводил ночи и которого часто называл «mon chere» и «мой викинг». Но это сейчас было не важно.
