- Что? – кубок треснул в руке магистра, разлетевшись россыпью мелких серебристых осколков по всей комнате (он раздавил стекло буквально в пыль!). – Аутодафе в моих владениях!.. Да они спятили. Готовьте лошадь, я еду.
- Сколько людей прикажете взять с собою?
- Никого. Я поеду один.
Мгновение подумав, он кивнул на меня.
- Нет, с ним.
- Но монсеньор!..
Лицо рыцаря вытянулось и окаменело. Он, видимо, привык к подобным причудам своего хозяина (прогуляться вечером одному в логово инквизиции для г-на магистра – что переплыть речку!), но то, что он, вопреки своим привычкам, берет с собой постороннего, и не просто постороннего, а совсем постороннего, пришедшего в замок неизвестно откуда, видимо, глубоко его задело.
- Не пристало магистру скакать одному по лесам в сопровождении лишь мальчишки-оруженосца! Да и г-н Дрие будет недоволен.
Граф хотел что-то сказать, но мгновение подумав, быстро глянул на рыцаря и сказал:
- Хорошо. Пусть едут еще трое.
- Мне отправиться с вами?
- Нет, вы нужны здесь.
Капитан крепко стиснул зубы, но послушно кивнул, поклонился и вышел прочь.
- Зачем вы его мучаете? – неожиданно для себя самого спросил я.
- Я? – он с недоумением оглянулся уже на лестнице. – В каком смысле?
- Вы могли хотя бы позволить ему поехать вместе с вами… Если уж не желаете позволить ему ничего другого.
Неожиданно подавшись вперед, он резко и грубо схватил меня за ремень и, быстро, рывком притянув к себе, бросил мне прямо в лицо:
- Запомните, юноша: я не подаю милостыню.
Так же резко отпустив ремень, что я едва не грохнулся лицом вниз, он спустился во двор.
Опомнившись, я побежал следом. Почему, ну почему всякий намек на какие-либо чувства или отношения он воспринимает в штыки, ну прямо бесится? Такое ощущение, что он искренне ненавидит тех, кто в него влюблен. Или, все-таки больше жалеет?.. Странная такая жалость-ненависть. Интересно, а как же я? Какое место занимаю я в его сердце и занимаю ли вообще при условии, что это сердце у него есть?..
Через 10-ть минут мы неслись лесом по свежевырубленной просеке; Флер бежала рядом и со стороны напоминала небольшую лохматую лошадь, только без всадника.
Лес уже заканчивался, когда откуда-то сбоку, со стороны реки отчетливо потянуло дымом.
- Костер! – воскликнул один из рыцарей, обгоняя магистра и указывая куда-то за лесную развилку, туда, где заканчивалась дорога, и начинался берег. – Они осмелились разжечь костер! Кажется, мы опоздали.
По лицу магистра пробежала тень, и его черные, словно океанская пучина, глаза, казалось, сделались еще темнее.
- Они за это поплатятся, обещаю! – он безжалостно вонзил шпоры в судорожно вздымающиеся бока лошади и стрелой понесся вперед.
Мы, стараясь не отставать, ринулись следом.
Деревенька на берегу реки была пуста – всех жителей согнали на площадь перед небольшой деревянной церковью. Костер был виден издалека – он пылал, словно факел на фоне синего утреннего неба, разрезанного напополам золоченым шпилем церкви. Площадь плотным кольцом обступили рыцари ордена Святого Франциска – их золотые кресты горели на плащах, словно скрещенные лучи полуденного солнца.
А у самого костра, сверкая непорочностью своих одежд, орудовали пятеро инквизиторов. Двое держали иконы, один – огромный, усыпанный драгоценными камнями крест, а еще двое старательно подкладывали ветки в пылающее жерло пламени.
Люди, человек двести поселян, мужчин, женщин и ребятишек, не смея двинуться с места, молча, наблюдали за происходящим.
Женщины, трясясь от страха, прижимали к себе плачущих ребятишек, мужчины хмурились и сжимали кулаки – да только что они могли поделать против мечей и копий?.. А уйти было нельзя. Оставалось одно – стиснув зубы стоять и смотреть, как костер, словно изголодавшийся зверь, пожирает хрупкую белую фигурку, прикрученную цепями к почерневшему от гари столбу. Внезапно тишину прорезал отчаянный женский крик – крик нечеловеческой боли, боли израненной и истерзанной плоти, которую даже перед смертью обрекают на муки и заставляют страдать.
Я видел, каким бледным стало вдруг лицо магистра, какой яростью полыхнули его глаза – не земной, не нашей яростью. Должно быть, именно так смотрел Иегова, низвергая на Содом и Гоморру огненный дождь.
- Сатана! – воскликнул один из священников, словно щит, поднимая над головой крест.
Из глаз магистра брызнули синие искры.
- Мандре ми тангер, - тихо прошептал он, и крест в руках инквизитора вспыхнул, словно факел.
По толпе пронесся возглас удивления и ужаса. Рыцари, окружающие костер, вздрогнули и опустили мечи.
- С дороги! – вполголоса, но так, что его было слышно в каждом уголке площади, сказал граф.
В его голосе сейчас не было даже намека на очарование, это был приказ хозяина непослушной собаке, которую в случае неповиновения ожидает жестокий удар плетью.
И рыцари расступились, молча и мгновенно, как сомнамбулы.
Пришпорив лошадь, он белой стрелой подлетел к костру, на котором в муках извивалась женщина и, прежде чем кто-нибудь успел что-либо сообразить, прямо с лошади прыгнул в пламя.
