- Но тогда почему вы избегаете любви? – осторожно поинтересовался я. – Ведь она – это самое настоящее, что есть в жизни.
Он улыбнулся и произнес несколько фраз на незнакомом языке.
- Что это? – не понял я.
Он бросил в воду камешек: тот, тихонько всхлипнув, упал далеко от берега.
- Это старинная японская поэзия. Что-то вроде:
«Почему ты не расправишь свои крылья?» - спросил у орла
Растущий на склоне горы маленький белый цветок.
«Потому что они закроют солнце, и ты погибнешь», -
Ответил орел.
«Это будет не скоро, - улыбнулся цветок, -
У нас есть целое мгновение вечности для того,
Чтобы ты расправил свои крылья,
А я насладился твоей красотой»
Вот так вот. Всего несколько строк. Но у меня слезы подкатили к горлу. Я ничего не понимал, и я понимал слишком многое. Но одно я знал очень четко: моя сегодняшняя боль от побоев – ничто по сравнению с болью, которая в эти минуты сжигала его сердце… Разделите со мной ваши муки, мой ангел – я сильный, я выдержу!.. Так я хотел сказать, но не сказал, а он не счел нужным в этот момент прочесть мои мысли. Он смотрел на воду и, казалось, не обращал более на меня никакого внимания.
Я вернулся к себе в комнату и всю ночь провертелся в кровати, тщетно пытаясь уснуть. Меня мучили отнюдь не синяки и ушибы, оставленные ударами шеста великого магистра, просто… В его комнате было удивительно тихо, но я знал, я сердцем чувствовал, что он не спит. Он как будто чего-то ждал. Чего-то или, может быть – кого-то?.. Ну, не меня же в самом деле!.. Интересно, что должен почувствовать тот, кому он позволит заключить себя в объятия? Я бы, наверное, просто умер от восторга – у меня ведь от одного его вишневого взгляда рвется сердце пополам!..
Однако мой г-н презирает наши земные человеческие чувства (или – делает вид, что презирает?), и в то же время говорит, что хочет жить этими чувствами. Да и потом – не смотря на всю его неземную красоту, у него, насколько я успел заметить, вполне человеческое тело – тело прекрасного молодого мужчины, а это значит… А так ли он на самом деле далек от наших «примитивных», как он выразился, инстинктов?..
Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить выражение его лица, когда я, раздевая его, невольно к нему прикасался. Тогда лицо графа было невозмутимо, словно лицо мраморного ангела перед иконой Божьей Матери. Кто-то там, наверху, ради каких-то неведомых и, возможно, страшных целей, заставляет великого магистра играть по своим правилам: он – холодный, чистый, святой, должен изображать инкуба, что ему противно, но от чего он, по всей видимости, по своей воле не может отказаться. И это его озлобило - сделало для него неприятной саму любовь. Любовь и насилие стали для него означать одно и то же. И я ничего, совершенно ничего не могу с этим поделать.
…Утром я едва поднялся – каждый мускул ныл и болел, словно я побывал в руках отцов инквизиторов. Я уже собирался было втиснуть свое измученное тело в ванну, когда раздавшийся внизу стук копыт заставил меня насторожиться. Быстро одевшись, я выглянул в окно – и вовремя.
Во двор замка въехала аккуратная зеленая коляска, запряженная двумя упитанными лошадьми. Из нее вышла дама в зеленом чепчике с отвратительно безвкусными ленточками, с ног до головы укутанная в зеленую шаль. Мне достаточно было одного взгляда для того, чтобы ее узнать. Это была мадам Петраш, загадочная «родственница» моего г-на. Оставив в коляске сонную моську ( наверное, испугалась, что Флер может нечаянно ею полакомиться), дама стала подниматься по ступенькам, ведущим в башню.
Зачем она пришла к магистру?
Сгорая от любопытства, я решился на небывалую дерзость. Осторожно и бесшумно, как кошка, я вылез из окна и перелез на соседний балкон башни, где находилась спальня монсеньора. Потихоньку, стараясь не шуметь, я заглянул в полураскрытое окно.
Граф Монсегюр стоял у зеркала, опершись руками о черную дубовую раму. Он смотрел на свое отражение – пристально, сдвинув брови, с грустью и как бы вопросительно.
Услыхав стук в дверь, он, не оборачиваясь, сказал вполголоса:
- Входи, Ванда.
Она заглянула в комнату и осторожно, бочком, протиснулась в дверь.
- Надеюсь, ты одет?
Он усмехнулся, по-прежнему глядя в зеркало.
- А что, если бы я даже был раздет, это бы тебе сильно помешало?
- Нет. Но я, по крайней мере, морально бы подготовилась к тому, чтобы не умереть на месте от твоей убийственной красоты, г-н Монсегюр.
Их взгляды встретились в зеркале – он чуть-чуть улыбнулся.
- Я же просил тебя не являться ко мне в это твоей отвратительной личине, Ванда. Тебя-то саму от нее не тошнит? Здесь ведь не бордель и не резиденция кардинала.
Она рассмеялась и, подойдя к нему сзади, положила руки ему на плечи.
- Извини, забыла. Сейчас исправлюсь.
