Сначала начало изменяться отражение в зеркале. По серебристой поверхности пробежала легкая рябь, и стекло стало плавиться, словно ртуть в руках алхимика. В то же мгновение со стоящей позади юного графа женщины клочьями, подобно змеиной коже, слезла ее мерзкая личина бандерши. Жидкие волосы, обвислая кожа, румяное и пухлое, как сдобная булка, лицо – все пошло трещинами и в мгновение ока осыпалось подобно штукатурке.
Сумасшедшим усилием воли я подавил рвущийся из груди крик – возле зеркала стояла ослепительной красоты молодая женщина в изумрудном платье с бриллиантами в черных, как смоль, волосах, белоснежной кожей и глазами, способными погасить и зажечь звезды. С чем можно было сравнить ее красоту?.. Только с красотой стоящего рядом юного мужчины. Да-да, они были похожи, словно брат и сестра. И в то же время – несравнимо разные. Насколько красота юного графа пленяла, притягивала, манила и очаровывала, настолько красота женщины леденила кровь, вызывая что-то похожее на священный ужас.
Она – ослепляла, он – обезоруживал. Она подчиняла силой, ему же хотелось подчиниться добровольно.
«Да она же одной с ним крови, - с изумлением понял я. – Она тоже ангел, но не искуситель. Как же я раньше-то не догадался!..»
- Так лучше? – спросила Ванда, обвивая руками плечи графа.
Он усмехнулся, все так же глядя на нее сквозь зеркало.
- Да, мне в общем то все равно. Это я так сказал – из эстетических соображений.
Она нахмурилась, но почти тут же рассмеялась.
- Твое хамство восхитительно, Монсегюр. Если бы я была человеком, я бы отвесила тебе увесистую пощечину.
- А, если бы я был человеком, Ванда, и при этом не был бы джентльменом, я бы просто напросто вышвырнул тебя за дверь.
Резко сбросив с плеч ее руки, он обернулся – голос его зазвенел жестко, как металл.
- Зачем ты была в монастыре, Ванда? Что тебе там понадобилось? Ведь мы же условились: покуда я соблюдаю договор, вы не смеете ее трогать.
- Вот я и хотела проверить, насколько г-н граф соблюдает договор. А, вообще, Александр, я никак не могу понять этой твоей тяги к людям. Ну, ладно, та женщина – в конце концов, она была рядом, когда ты родился, она пыталась тебя воспитывать, и она же во многом тебя испортила, забив с детства голову всякой чепухой, свойственной смертным. Но – твое новое приобретение!.. Этого я от тебя не ожидала.
На губах графа появилась одна из самых его обворожительных улыбок.
- Что ты имеешь в виду, Ванда?
Она покачала головой, невольно улыбнувшись ему в ответ.
- Ах, бедные, бедные люди… Если даже на меня действуют твои чары, несравненный г-н магистр, то, я представляю, как разбиваются сердца смертных… Я имею в виду мальчишку, которого ты самовольно притащил в замок и который с каждым днем занимает все больше и больше места в твоем сердце.
Граф рассмеялся еще более очаровательно, но с издевкой – он играл в очарование ровно настолько, чтобы это выглядело оскорбительным.
- Да ты, кажется, ревнуешь, Ванда?.. Ах, да с чего бы это? Неужели я осмелился дать повод? Извини, дорогая, но я инкуб, а сущность инкубов именно в том и состоит, чтобы давать поводы для ревности.
Глаза женщины сделались ледяными.
- Я? Ревную? Это все равно, если бы я стала ревновать тебя к твоей собаке. Ты можешь делать со смертными все, что тебе заблагорассудится, покуда не пускаешь никого из них в свое сердце.
- А у меня есть сердце, Ванда? – взяв со стола большой золотой гребень, он принялся медленно, задумчиво-плавными движениями расчесывать перед зеркалом свои чудесные волосы. – У вампира нет сердца, милая. У вампира нет души. Нет ни совести, ни чести, ни бесчестия. Нет ничего, кроме его распроклятого бессмертия!..
Он провел гребнем резко, с внезапной яростью, так, что волосы его заискрили. Синий лед в глазах женщины засверкал ярче, словно брызги ледяного океана. Она медленно протянула руку к гребню.
- Можно это сделаю я?
Наступила пауза. Рука юного графа замерла в миллиметре от волос, затем он быстро опустил глаза и швырнул гребень на стол.
- Знаешь, Ванда, я как-то привык все делать самостоятельно, - сказал он не жестко, но решительно.
Казалось, она не обиделась, даже улыбнулась – как непослушному ребенку, который самостоятельно пытается перейти вброд океан.
- Напрасно. Кое-что пора бы доверить делать кому-нибудь другому.
Намотав на палец шелковую прядь его чудесных волос, она быстро заглянула в его невозмутимо прекрасные, как горный родник, глаза.
- Сколько я тебя знаю, ты никому никогда не позволял расчесывать твои волосы. Так же, как не позволял никому и никогда прикоснуться к твоему сердцу. Скажи, для кого ты себя бережешь?
Губы графа тронула легкая усмешка.
- Ну, уж точно не для тех проституток, с которыми ты меня просто-таки с маниакальной настойчивостью одно время сводила. Извини за прямолинейность!..
