К моему глубокому удивлению, Флер не осталась с хозяином, как обычно, а потрусила за мной следом. Осторожно, бочком она зашла ко мне в комнату, улеглась на плетеный коврик перед кроватью и стала смотреть на меня своими большущими, как медные блюдца, глазами. Она как будто хотела о чем-то спросить или что-то сказать. Что? Не знаю. В отличие от моего красавца-хозяина я не понимал языка животных.
Я уснул, как убитый, едва коснувшись головой подушки. И всю ночь мне снились белые лебеди, заставляя меня то замирать в сладкой истоме, то катиться вниз с недоступных нам, смертным, высот неземного наслаждения.
Когда я проснулся, солнце уже было высоко. Странно, что мой г-н не зашел за мной – должно быть, все еще сердится за вчерашнее. Хотя, если разобраться, я не был ни в чем виноват: ну, разве только в том, что без его на то дозволения подсматривал за ним. Но разве за это убивают?..
Забравшись в приготовленную мальчиком-слугой деревянную ванну, я расслабился и закрыл глаза. Нет, что там не говори, а он меня спас. Мог бы просто пройти мимо и дать молодым оболтусам зарезать меня, как щенка! Конечно, он точно так же спас бы и свою собаку, если бы та угодила в капкан, но… Пусть даже так – пусть я буду значить для него столько же, сколько его собака! К ней-то он, по крайней мере, хоть сколько-то привязан.
Я никогда раньше не пробовал писать стихов, но тут у меня неожиданно сами собой стали складываться в голове какие-то строчки. Не в силах противиться внезапно нахлынувшему порыву, я взял дощечку и мел и, прямо сидя в ванной, принялся лихорадочно записывать пришедшие на ум строчки:
С вами сгораю от боли,
Без вас умираю от боли.
В ваших глазах - мое счастье,
В ваших глазах – мое горе.
Днем или ночью настигнет
Вновь меня сладкая пытка –
Мне никогда не постигнуть
Прелести вашей улыбки.
Ночь, налетев в одночасье,
Свечи зажгла и задула.
И подо льдом снежной страсти
Вспыхнул алтарь Монсегюра.
- Я вижу, вход уже пошли стишки! – раздавшийся за моей спиной изумительно красивый с нотками ледяной насмешки голос заставил меня выронить дощечку в воду.
Потянуло ароматом сирени – головокружительно-нежным и опьяняющим.
Я покраснел, как свежесваренный рак. Черт возьми! Лучше бы он застал меня за рукоблудием!..
- Неужели сейчас в университете этому учат? – продолжал издеваться он, не глядя в мою сторону. – Если бы вы хоть немного думали головой, а не тем местом, которым обычно думаете, вы бы уже давно вместо того, чтобы марать бумагу, взяли в руки меч и отправились в фехтовальный зал. Может быть, тогда мне не приходилось бы так часто вас спасать.
- Я…я не виноват, - осторожно шаря по дну ванны в поисках утонувшей дощечки и чуть не плача от досады, сказал я. – Их было двое. И они подкрались внезапно. Я не успел…
Он наклонился надо мной – потрясающе-красивый, с глазами, в которых при всем его желании было больше грусти, чем жесткости.
- Уронили свою писанину?.. Не жалейте. Честно говоря, это далеко не Шекспир.
Господи, ну зачем, зачем он хочет казаться хуже, чем он есть на самом деле?.. Ведь он сейчас специально хочет меня обидеть, довести до белого каления. Зачем? Или ему жаль дразнить собаку, и он вместо нее решил позабавиться со мной?
- Кто такой Шекспир? – едва сдерживая злые слезы, спросил я.
- Вы его не знаете, юноша. Он еще не родился.
Граф Монсегюр сделал паузу и, глядя в мои обиженные глаза, невозмутимо сказал:
- Довольно нежиться в ванной, вы – не девчонка! Одевайтесь, и через пять минут я жду вас на лужайке перед замком. Все, время пошло!
Он вышел – стремительный и легкий, как ветер. Налетел, закружил, обжег холодом и улетел – как ветер.
Я шмыгнул носом (стихи мои утонули, а я даже не успел их запомнить!) и с поспешностью ошпаренного таракана принялся одеваться.
Он ждал меня на лужайке, стоя по щиколотку в изумрудной зелени и нетерпеливо постукивая себя по ноге деревянным шестом.
У меня упало сердце. «Ох, что сейчас будет!» - подумал я и с тоской огляделся. У одной из башен я заметил начальника охраны, который, прищурившись, с искренним любопытством наблюдал за нами.
«Ишь, уставился! Тебя бы на мое место», - со злостью подумал я.
- Защищайтесь, юноша! – великий магистр бросил мне шест. – Я хочу посмотреть, на что вы способны, кроме дурацких стишков да чувственных фантазий… Ах да, еще – подглядывания!
У меня кровь бросилась в голову. Если он желал меня оскорбить, он своего добился. Схватив шест, я бросился на него.
…Через полчаса я, перемазанный с ног до головы землей, с травой в волосах, в поту, словно загнанный жеребец, лежал на лужайке. Тело мое превратилось в сплошной синяк, болело и ныло, словно меня только что вынули из мясорубки. Нет, он бил меня не сильно, но так мастерски находил и угадывал наиболее болезненные точки, что с каждым ударом меня словно током продергивало. Я падал на землю, корчась от боли, а он толкал меня в бок концом брута и негромко с равнодушной жесткостью осеннего града говорил: «Вставайте! Мы еще не закончили».
Наконец, я упал, и подняться уже не смог.
- Все? – спросил он, небрежно наклоняясь надо мной.
