- Знать – это одно. А видеть, как вы торчите над окном, словно химера на Соборе Парижской Богоматери… Да она бы вас самого превратила в химеру!..
- Нисколько не сомневаюсь! – я весело сверкнул глазами и осторожно покосился на него. – Так что там мадам говорила о реке?
Великий магистр нахмурился, закусив губы.
- То, что вас уже давно следовало бы утопить, как щенка. Наверное, это единственный способ избавить вас от этой дурацкой страсти.
- Какой страсти? – невинно усмехнулся я.
- Подслушивать и подглядывать. Это у вас просто патология какая-то!
- Ладно, - пропустил я мимо ушей его шпильку и вернулся к интересующей меня теме:
- Так значит, вы каждое утро лезете в ледяную воду для того, чтобы…
- Катитесь к черту! – тихо бросил он, отворачиваясь к зеркалу; лицо его было по-прежнему бесстрастным, а по голосу невозможно было догадаться, что же он сейчас сделает – рассмеется или даст мне пощечину. – Вы просто дерзкий испорченный щенок, который давным-давно заслуживает розги. Пойдите вон, или я прикажу вас выпороть.
Он говорил это решительно и быстро, сквозь зубы, но что-то в его тоне… Мне вдруг почудилось, что он с трудом сдерживает головокружение.
Бесшумно и медленно я подошел к нему сзади, как это до меня делала Ванда.
- Вы действительно прикажете меня высечь?
Он не ответил.
- Вы и вправду желаете, чтобы я ушел?
Он молчал.
- Сейчас проверим.
Я взял в руки небрежно брошенный им на стол золотой гребень. Он не шевельнулся, только из груди его вырвался глубокий вздох, когда я погрузил гребень в глубину его загадочно мерцающих в полумраке комнаты прекрасных черных волос, словно в пучину бездонного океана.
Черные волны ласково затрепетали, расступились и приняли меня в свою бездну – так, будто давно ожидали именно меня, безжалостно отторгая и выбрасывая на берег прочие чужеродные предметы… Я медленно провел гребнем вниз, затем еще раз и еще. Ощущение было настолько упоительным, что у меня захватило дух. Казалось, что я вот-вот оторвусь от земли или – умру. Но мне было все равно.
И тогда я, приникнув губами к сиреневому дурману его виска, чуть слышно прошептал:
- Мне ничего, слышите, мне ничего от вас не нужно. Я просто хочу быть рядом с вами, смотреть в ваши удивительные глаза, слушать биение вашего сердца и просыпаться по утрам с вашим именем на губах.
Слова родились внезапно, сами собой и взялись из ниоткуда. Так, словно я повторял их тысячу раз в прошлом и еще не одну тысячу раз повторю в будущем. Слова - признание, слова – заклятие, слова – как дорога в вечную жизнь.
И он понял – так, если бы всю свою жизнь ожидал именно этих слов. Он повернулся ко мне лицом, и глаза его… Я еще ни разу не видел, чтобы у него так сияли глаза. Они были так прекрасны, что никто, глядя в них, не думал о смерти и никто, глядя в них, не заметил бы смерти, если бы она вдруг наступила. В них было обещание вечной жизни. И еще в них была Любовь. Это была сила, которая бесчисленное число тысяч лет назад сотворила этот мир, умыла его океанами и зажгла над ним солнце и звезды. Это были пронзительность полета и горечь падения, страх познания и восторг первого шага в бездну – первого и последнего шага, который, может быть, стоил и вечности, и кары, и поклонения, и бессмертия.
Гребень беззвучно выпал из моих рук. Я заплакал, уронив голову на плечо тому, кто, вопреки всем сказкам о магах и вампирах, отражался в зеркале. А он, осторожно гладя меня по щеке своими мерцающими, словно хрусталь, снежно-белыми пальцами, тихо шептал мне на ухо:
- Я ваш, mon chere. Я ваш и только ваш.
- И вы никогда, никогда меня не прогоните?
-Нет, ну что вы… Конечно же – нет.
- И вы будете всю ночь играть для меня на лютне?
- Конечно, когда только пожелаете.
- И вы позволите мне каждое утро и каждый вечер расчесывать ваши волосы?
- Они теперь ваши, mon chere – можете делать с ними все, что угодно.
- Но я… Простите меня, Александр! Мне так стыдно…
- За что же?
- Вы были правы. Я думал о вас так же, как и прочие. И хотел я от вас того же, что и прочие. А сейчас…вот сегодня я понял: звезду нельзя положить в карман, к звезде нельзя прикоснуться руками. Можно лишь поцеловать ее отражение в реке или в зеркале. А обладать ею можно лишь в единственном случае – сгорев в ее лучах высоко над землей, если, конечно, сумеешь взлететь. Но у меня нет крыльев, Александр, я ведь – не ангел. А потому…потому…
В глубине его прекрасных глаз на мгновение что-то вспыхнуло – какая-то мысль, догадка, озарение. Он загадочно улыбнулся.
- Подождите, mon chere. Я знаю, что нужно сделать, но я… Это не простое решение, и мне нужно подумать.
Он умолк, а затем добавил еще тише:
- Я ведь тоже виноват перед вами, очень виноват. Я мучил вас, я издевался над вами, не говоря уже о том, что избил вас прямо как варвар какой-то. Я хотел, чтобы вы возненавидели меня, и ушли прочь. Я хотел уберечь вас от себя, от своей любви…
- Господи, - я купался в его глазах, в черной бездонности его ласковых вишен-зрачков, таких теплых и таких родных. – Да разве можно вас возненавидеть?! Да разве можно от вас спастись?
