- Нет, mon chere. Напротив, во сне вы похожи на ребенка, пытающегося разгадать бином Ньютона.
- А кто такой Ньютон? – насторожился я.
Он улыбнулся и воздел глаза к потолку.
- Понятно, - рассмеялся я. – Послушайте, Александр… Или - монсеньор? – я лукаво прищурился.
Он обреченно махнул рукой.
- Называйте меня по имени.
Я так сомлел от восторга, что едва не позабыл то, о чем хотел его спросить.
- Скажите, Александр, как вы ухитряетесь балансировать между настоящим, прошлым и будущим? Неужели никогда не путаете одно с другим? Я бы уже, наверное, давно заблудился и сошел с ума.
- Я привык, - усмехнулся он. – Это как слоеный пирог – один пласт проникает в другой. Получается триединство, которое не разорвать, не разделить, не отсоединить друг от друга. Вот такое вот блюдо – согласен, не самое приятное, но мне приходится есть его каждый день.
- А свое будущее вы знаете? А мое?.. А будущее - нас и нашего мира?
Он сдвинул брови и опустил голову, пряча глаза.
- Будущее похоже на лесную развилку, Горуа. Развилку, от которой в разные стороны разбегаются лучи тропинок. От того, как вы поведете себя на развилке, зависит то, какую тропинку вы изберете. И так до следующей развилки. Вариантов множество, mon chere, бесчисленное множество.
- И вы видите их все?
- К сожалению, вижу.
- И какой же из них – ваш?
Он нахмурился.
- Одну из главных своих развилок я сегодня прошел.
- И что же?
Непередаваемая горечь, звучащая в его словах заставила меня насторожиться.
- Слишком поздно говорить «Оп!», когда овраг уже перепрыгнут. Слишком поздно искать лодку, когда река осталась позади. Я сделал то, что сделал, а там… Ведь я же сегодня во время пожара подвергал опасности вашу жизнь и жизни других людей, хотя мог бы прекратить все, даже пальцем о палец не ударив, одним только словом. А я этого не сделал.
- Но почему?!
Он вдруг улыбнулся – растерянно и грустно, как ребенок, очутившейся в чужом городе наедине с ночью.
- Мне неловко в этом признаваться, mon chere, но я… Я просто забыл об этом. Я делал то, что приказывало мне сердце. Ванда права – во мне слишком много человеческого.
- О, господи! – я не знал, что мне делать – радоваться или плакать. – И что же теперь будет?..
- Ничего не будет. При желании я еще все смогу вернуть назад, чтобы идти раз и навсегда уготованным мне путем. Вопрос в другом: хочу ли я этого? Честно признаться, я запутался.
Он опустил голову и вздохнул – черные локоны полностью закрыли, захлестнули его лицо. Я осторожно протянул к ним трепещущую руку.
- Вы знаете, что на свете нет и никогда не было ничего, прекраснее ваших волос? – тихо, непослушным голосом спросил я.
- Ах, нет, я слышу об этом впервые! – мне показалось, что он рас-смеялся. – Конечно же, знаю. И волос, и глаз, и многого другого, о чем вы не знаете – я ведь инкуб. Мне полагается быть прекрасным. Скажем так: во мне собраны все те черты, которые делают меня неотразимым и в глазах людей, и в глазах ангелов. Вон Ванда и та не смогла устоять перед соблазном.
Сейчас в его голосе не было ни жесткости, ни презрения, может быть – только грусть. Он констатировал факт, каким бы для него приятным или неприятным этот факт не был.
- Но зачем?.. Зачем все это? Кому, если не вам, это нужно?
Он хотел что-то сказать, но осекся – только покачал головой.
- Этот мир – забавная игрушка, mon chere. Это как мозаика из разноцветных камешков, которую можно бесконечно переделывать, перекладывать, разбирать, собирать и снова разбирать. А звенья мозаики – страны, города, политики, вероисповедания, наконец, вы – люди. А я – орудие для того, чтобы беспрепятственно эту мозаику перекладывать.
- Не понимаю, - прошептал я, осторожно вплетая свою руку в его волосы.
Честное слово, я мало слушал то, о чем он говорит – я наслаждался самим звучанием его голоса.
- Вот и вы сейчас, - он взглянул на меня с легкой иронией, - думаете совсем не о том, что я вам говорю, а барахтаетесь в паутине моей так называемой «неземной неотразимости».
- Простите, - я сильно покраснел и убрал руки.
- Вам не за что просить прощения – человек, которого мучает жажда, не виноват в том, что он хочет пить, и, если он видит рядом с собой родник – ничто не в силах его удержать. Красота, mon chere – то же оружие. Вожделение и страсть – вот главная движущая сила этого мира. Страсть покоряет вернее, чем самое совершенное оружие, потому что покоряет не силой, а самим желанием покориться. А я…
Он встряхнул головой и резко встал.
- Ах, до чего же мне хочется иногда послать все это к черту!..
Скрестив руки, он отошел к окну.
- Александр, - я потихоньку подошел и стал рядом, за его спиной. – А какую опасность представляю для вас я? Почему все так хотят от меня избавиться? Ведь вчерашний пожар – он начался с моей комнаты. Кто-то запер двери, чтобы я не смог выбраться, и положил сухие ветки на балконе.
