И мы, мы тоже умирали от счастья. Лошади под нами неслись с такой скоростью, что, казалось, земля уплывает из-под копыт, теряясь в утреннем тумане, и нас через мгновение примет в свои объятия дрожащая синь горизонта, так похожая на океан. Мы буквально летели вперед бок о бок, крепко взявшись за руки – словно продолжая наш ночной полет, и трава звенела под копытами лошадей, словно хрустальные колокольчики.
Я не чувствовал своего тела – я был одним единственным огромным пульсирующим сердцем, трепещущим и сгорающим от любви к моему ангелу с утренними звездами в глазах. Я был солнечным лучом в его развивающихся по ветру, словно черный парус, волосах. Я был капелькой золотой росы на его щеке. И я был самой высокой и самой низкой из нот его звенящего, словно брызги водопада, зовущего и чарующего смеха.
- Я люблю вас, mon chere! Я вас люблю! – его голос утренним колоколом звенел и пел над землей, то уносясь к гаснущим звездам золотого купола, то изумрудным дождем падая на землю.
- Что вы сказали? Повторите еще раз – я не слышу! – смеялся я, подставляя лицо бледным лучам восходящего солнца.
И он снова и снова повторял, что любит меня, и ветер подхватывал его слова, разбивал их, словно хрусталь, и разбрызгивал звездным дождем на землю…
Прошло два дня. Ванда более не появлялась, Это радовало меня и не давало покоя моему другу.
«Она появится, как всегда, в самый неподходящий момент, - говорил он и, сдвинув брови, поглядывал в зеркало. – Она это любит - внезапность. Тем более, что в последний раз она, кажется, сильно на меня обиделась. Она найдет способ отыграться – не в ее манере оставлять за кем-то последнее слово».
Однако я, к глубокому моему стыду, мало думал о Ванде – все мои мысли были поглощены так неожиданно свалившейся мне на голову неземной любовью – восхитительной, захватывающей, головокружительной, сумасшедшей. Бывали мгновения, когда я просто не верил, что все это происходит со мной в действительности и ужасно боялся проснуться.
Официально в моем положении ничего не изменилось. Днем я был для него оруженосцем, просто одним из его воинов, или, в лучшем случае – товарищем по оружию. Я был почтителен и вежлив, знал свое место, держался на расстоянии и называл его не иначе, как «монсеньор». И только ночью, в моих объятиях он был Александром.
Но кого откровенно не устраивало мое новое положение, так это Флер. Ведь теперь ей приходилось проводить ночи не в хозяйской опочивальне, как она привыкла, а на коврике, за дверью, или вообще – охотиться в саду. Благо, в этом году там было много белок!
Как-то раз, не выдержав ее скорбного взгляда, я предложил графу оставить ее на ночь в спальне, на что он , как-то странно взглянув мне в глаза, тихо сказал: «Не считайте животных бессловесными тварями, они все видят и понимают. В особенности – собаки. И так же, как и люди, могут любить и ревновать. А потому, если не хотите, чтобы она вас возненавидела…» И он показал на дверь.
Мой друг оказался, как обычно, прав.
Как-то вечером, сидя на полу возле камина, мы совершенно забыли о Флер, которая, блаженно вытянувшись на подушках, спала неподалеку. Смеясь и дурачась, мы начали любовную игру, но, стоило только графу оказаться в моих объятиях, как сзади послышалось такое рычание, по сравнению с которым рычание льва, наверное, показалось бы кошачьим визгом. Флер, ощерив клыки и злобно сверкая глазами, смотрела на меня. Ее черная холка стояла дыбом. Я сообразить ничего не успел, как она прыгнула. Однако граф оказался проворнее. Резко оттолкнув меня так, что я, отлетев на несколько шагов, шарахнулся спиной о стену, он поймал собаку прямо в прыжке за холку и, резко вывернув ее огромную голову, несколько секунд смотрел на нее – газа в глаза. Собака сникла, сжалась, и даже, кажется, сделалась меньше в размерах. «Нельзя, Флер», - тихо, чеканным голосом сказал он и, одной рукой раскрыв дверь, другой – вытолкал собаку прочь. Она обернулась. Честное слово, я не вру: в глазах у нее стояли самые настоящие слезы. Больше она меня не трогала, но и мы с тех пор больше не оставляли ее в спальне на ночь.
«Ну, вот – теперь из-за меня пострадала ваша любимица», - виновато сказал я сразу после этого.
Мой друг с грустью скрестил на груди свои изумительные руки.
«Когда что-нибудь приобретаешь, непременно что-нибудь теряешь взамен. Иначе не бывает», - глядя в окно, тихо сказал он.
«Но ведь это же не справедливо!»
Граф невозмутимо пожал плечами.
«А этот мир несправедлив изначально. Таким он был задуман в качестве эксперимента, и таким остается уже много тысяч лет. Более того, не будет преувеличением, если я скажу, что несправедливость – одна из главных составляющих общей мировой гармонии. Никогда об этом не задумывались? А напрасно. Когда вы это для себя уясните, вам куда проще станет жить».
Мой ангел обожал говорить притчами, однако я не всегда его понимал. Наверное, я попросту глуповат по природе. И за что он меня, спрашивается, полюбил?..
