- Уехать и никогда больше не видеть его? ЕГО?.. Вы хоть понимаете, о чем говорите? Лучше уж сразу…
Он не договорил, махнул рукой, а потом как-то странно усмехнулся.
- Должен вам сказать одну вещь, Горуа: однажды прекрасный граф Монсегюр все-таки побывал в моих объятиях.
- Что?! – я подскочил так, будто меня в задницу ужалила оса.
Капитан с улыбкой наблюдал за моей реакцией, а потом, не спеша, заметил:
- Это не то, о чем вы подумали. Если желаете, я вам расскажу.
- Да уж, будьте так любезны.
Он медленно сел на камень, на котором так любил сидеть по вече-рам монсеньор, невольно или специально, уж я не знаю, приняв ту же самую позу – обхватил ноги руками и упершись в колени подбородком.
- Пять лет назад я принимал участие в крестовом походе против мавров. В бою я был ранен и взят в плен в числе еще 25-ти таких же рыцарей. В течение трех дней нас пытали, принуждая отречься от христианства и принять ислам. Я никогда не относил себя к числу истово верующих, но здесь… То ли мое природное упрямство, то ли бешеная ненависть к завоевателям, то ли просто чувство собственного достоинства, но я вцепился в свою веру, как вцепляется в кость умирающая от голода собака. Не буду вам описывать всех ужасов, которые со мной проделывали, скажу только, что через три дня из 25-ти моих товарищей по несчастью только я единственный остался в живых, не сказав сакраментальной фразы: «Нет бога, кроме аллаха»… Остальные или отдали богу душу, или же приняли ислам. Я же… Чем сильнее я страдал, тем упрямее я становился. Я уже не чувствовал боли, хотя кости мои на руках и ногах были раздроблены в порошок, пальцы переломаны, а вместо ногтей было кровавое месиво… Я знал, что мне конец, и все равно упрямо, как молитву, продолжал твердить свое «нет». Мавры, видимо, решили, что я сумасшедший, и на третий день оставили меня в покое с тем, чтобы утром следующего дня благополучно четвертовать.
И вот утро наступило. Я, то и дело проваливаясь в беспамятство, с нетерпением ожидал смерти, как избавления от страданий. Однако в то утро мне не суждено было умереть.
Помню, я лежал уже на помосте, а вокруг меня орудовали палачи, когда вдруг откуда-то из-за стен крепости, а затем все ближе и громче раздались крики «Тамплиеры! Тамплиеры!» А затем – «Иблис! Сатана!» И в криках этих было столько ненависти и столько восторга (животного, беспощадного, лютого, но – восторга!), что я на какое-то время невольно очнулся и открыл глаза.
Пыль на площади стояла столбом. Слышался звон мечей и звуки битвы. Передо мной мелькали белые плащи с алыми крестами – я понял, что отряд рыцарей-крестоносцев каким-то образом прорвал оборону и захватил крепость. Самому мне от этого не было уже никакого проку – кости мои были переломаны, я истекал кровью и умирал, но сама мысль о том, что эти варвары поплатятся за свою жестокость, грела душу.
И вдруг наступила тишина – острая, пронзительная, звенящая. На площади появилась новая группа всадников, и тот, что ехал впереди что-то негромко сказал маврам на их родном языке. Те мигом бросили мечи и рухнули на колени. И было от чего – что-то в звуке его голоса, красивого, низкого, певучего, словно проникало под кожу и вонзалось в сердце.
Я закрыл глаза, а когда открыл их снова, то увидел ЕГО. Он стоял прямо надо мной в белом плаще со следами пролитой им чужой крови, ошеломляюще прекрасный и слегка отстраненный. Он как будто бы был и здесь, и одновременно наблюдал за всем происходящим высоко с облаков.
«Да, здорово они вас отделали, - с грустью глядя на меня, сказал он. – Я, конечно, знаю, что арабы – варвары, но иногда их варварство переходит всякие границы».
«Если можно, позовите священника, я умираю», - попросил я, не в силах оторвать взгляда от завораживающего совершенства его чуть бледного, словно тронутого изморозью, лица.
Он усмехнулся – видимо, такие взгляды были для него самым обычным делом.
«Как магистр, я имею право отпускать грехи и причащать, но, думаю, что вам еще рано говорить о смерти».
Он обернулся и негромко, вполголоса приказал сопровождающим его рыцарям: «Перенесите его в мой шатер. А этих (он небрежно кивнул на уставившихся на него в какой-то немой эйфории арабов) отвезите в пустыню. Выживут – их счастье. А не выживут – не мое дело, не хочу марать о них руки».
Он отошел, и я тут же лишился чувств – так, словно единственное, что связывало меня с жизнью, был его взгляд.
Я не знаю, сколько времени я был в беспамятстве.
Но очнулся я от того, что тело мое омывали волны. Впервые за три дня не было боли – не болели раны, не болели порванные мышцы и сухожилия, и не было во рту отвратительного привкуса крови. Я словно бы лежал на теплом морском берегу, подставляя волнам свое израненное тело. В лицо мне светило солнце, и где-то рядом одуряющее пахло сиренью.
