Сагайдак пришел в 749-й стрелковый полк с военно-морского флота, носил, в отличие от пехотинцев, бороду, полосатую тельняшку и фуражку с похожей на краба кокардой. И курил трубку. После того как летом 1944 года дважды форсировали реку Нарву и брали одноименный город, от его 2-го Отдельного морского батальона никого не осталось (капитана преследовала картинка: лед реки, усеянный ранеными и мертвыми в черных морских бушлатах), и их сменили. Так как пополнить батальон было некем, его расформировали, и в ожидании нового назначения Сагайдак как-то вечером подкреплялся «фронтовым коньяком» — созданной его приятелем начхимом смесью самых невообразимых химических ингредиентов. Закуска у них тоже имелась — отличная мороженая луковица. Тут-то и появился незнакомый подполковник со шпорами, объявивший о переводе Сагайдака — о, ужас! — в пехотный полк[287]. Бороду ему, правда, разрешили не сбривать. С 749-м пехотным полком, в тельняшке под гимнастеркой, Сагайдак прошел всю войну, до победы.
После Нарвы полк, продвигаясь вперед, вышел к гряде высот, хорошо укрепленных противником. Остановились, чтобы «привести себя в порядок» и приготовиться к штурму. Противник непрерывно стрелял по их позициям. Возвращаясь из санчасти, где ему перевязывали руку, «Борода» — так прозвали начальника штаба в 749-м, — где-то в тылах полка услышал, как в землянке поют частушки. Не так часто он слышал частушки на фронте, а тут еще и женские голоса их распевали. Решил слезть с лошади и посмотреть, кто поет. Откинул одеяло, служившее в землянке дверью, вошел и сначала не поверил своим глазам. «Батенька! Большая землянка с нарами, на нарах и на скамейках — молодых девчонок человек, мне показалось, двадцать». Девушки, «и русые, и черные, и рослые, и малые», пели и чистили свое оружие. При виде офицера они встали и поздоровались. Сагайдак глянул на оружие — пятизарядная винтовка 7,62 со снайперским прицелом! — и наконец понял, что это за девушки.
Он знал, что из снайперской школы к ним прибыла группа, десять девушек, но, пока полк шел с боями, некогда было с ними познакомиться. Снайперские пары распределили по батальонам, и у немцев там, на высотах, началась уже другая жизнь: «вообще все живое у них пригнулось, спряталось в землю». Девчонки высматривали наблюдателей, корректировщиков да и просто солдат — ждали, когда мелькнет каска, блеснет стекло стереотрубы или бинокля.
Забыв за давностью лет имена большинства из тех девушек-снайперов, «Борода» запомнил двух: «снайпера по имени Бэлла и ее напарницу Музу Булгакову (на самом деле Булатову)» — запомнил потому, что у этой пары были красивые имена, и сами девчонки были красивые.
Тае Киселевой они обе тоже нравились. Бэлла Морозова была «с гонорком», Муза — очень веселая, талантливая. Мать у нее была актриса, а сама Муза хотела после войны пойти в циркачки и уже много чего умела. Она была старше других девчонок на год или два. В тылу у нее остался ребенок, но про него она не распространялась, как и про то, почему пошла на войну. После войны Тая слышала, что это мать ей сказала идти. А больше всех Таисии нравилась Марина Швецова — женщина взрослее остальных на несколько лет, симпатичная и разумная[288].
После прорыва укрепленного рубежа наступление на Таллин развивалось очень быстро. Группу армий «Север» необходимо было навсегда отрезать от Восточной Пруссии. «Нужно спешить, чтобы немцы на пароходы не сели», — просто объяснила подругам суть событий их комсорг. В этом наступлении погибла Муза Булатова. Отчаянная, она поехала с танкистами в танке, и в танк попал снаряд. Все люди в нем сгорели, труп Музы опознали по винтовке. «Ваша снайпер сгорела в танке», — сказали девушкам, ехавшим сзади на грузовике. Они очень плакали, в отделении это была первая гибель — Музы, общей любимицы.
В Таллине, пока стояли там на отдыхе, девчонок поселили в школе, всех вместе в одной комнате. Там были и душ, и ванна, — просто не верилось во все это после стольких месяцев походной жизни, где «в ручье лед пробьешь, и голову помоешь, и подмоешься»[289]. А вечерами вспоминали погибшую циркачку Музу, и вытирали глаза, и пели песни.
После нескольких месяцев боев они чувствовали себя бывалыми солдатами. Комендант штаба как-то распорядился, чтобы девушки-снайперы помыли полы в штабном помещении. «Ну уж нет», — была однозначная реакция снайперов. На это есть солдаты-дневальные. За кого их принимают? Сагайдаку пришлось вмешаться и «применить меру взыскания к бунтующим снайперам» — посадить всех на гауптвахту. Там девчонки весело провели время, полковые поварихи из женской солидарности кормили провинившихся великолепно[290]. Просидели там недолго, вскоре полк погрузили в эшелоны и отправили в Литву: готовилось наступление в Восточной Пруссии.
