Да, «харизмой» объяснить всё очень просто. Однако Кустарёв, зная, с каким читателем имеет дело, предупреждает о журнализированности понятия «харизма». Ведь этот читатель отягощён тяжёлыми психологическими последствиями культа личности. Так что рассматривать харизматическую власть в отрыве от отношений с аудиторией вообще некорректно. В харизме важны именно отношения между возвещающим благую весть «харизматиком» и слушателями. Между ними проскакивает искра, они испытывают совместный подъём. В результате аудитория соглашается временно принять нечто новое, в обычных условиях для неё неприемлемое. Однако толпу, идущую, открыв рот, за «харизматиком», ни в коем случае нельзя путать с толпой, смотрящей в рот «уполномоченному авторитету». Тут важно понять разницу между харизматическим господством и харизматическим лидерством. Лидерство связано с персонифицированной харизмой, которая, как бабочка, живёт один день. Она кратковременна. Она годится лишь, чтобы уговорить людей совершить резкий поворот, порвать с традициями и старыми законами, согласиться в течение некоторого времени приносить нестандартные жертвы. Персонифицированная харизма годится лишь, чтобы управлять толпой, а не обществом. Для длительного господства, поясняет Кустарёв, нужны харизматические институты – церковь, «партия нового типа» и так далее. Нужна обезличенная харизма, действующая в реальных и длительно существующих политических системах…
Разумеется, удержать читателя от соблазна развесить ярлыки на нынешних правителей в метрополии, составить мнения и ими руководствоваться в создании новых мифов весьма проблематично. Кустарёв предостерегает, представляя нам Вебера, и даёт пример совершенно другого стиля мышления: рассуждать о власти, – это не значит учить, как захватывать власть, не подсказывать, как с помощью этой власти подавлять людей, душить свободную мысль. Размышлять о власти, – это значит размышлять о человеческих отношениях вообще. А эти отношения бывают весьма непростыми. Они усложнились и стали болезненны с той поры, как нашу культуру посетила идея равенства.
К чести Кустарёва добавим, что он первым обратил внимание на Вебера. И не только публикациями в конце 80-х своих переводов в эмигрантских журналах «22», «Синтаксис», но и в метропольном журнале «Вопросы философии» (№ 8, 1990), где дан перевод двух работ Вебера под заголовком, определяющим тему достаточно полно: «Начало русской революции: версия Макса Вебера». Тут есть повод удивиться, что Вебер интересовался Россией в связи с первой русской революцией. В 1904 году за две недели он освоил русский язык и стал читать русские газеты. В этой публикации читатель найдёт множество весьма примечательных комментариев переводчика. Например, утверждение, что Вебер вполне заслуженно и давно превратился на Западе в источник идей для всех.
Версии Вебера, на взгляд Кустарёва, весьма существенно отличаются от фольклорных представлений как «доперестроечного», так и «перестроечного» времени. Скажем, ухо русского интеллигента привыкло слышать, будто русская революция произошла слишком рано. По Веберу, она произошла, наоборот, слишком поздно. Оказывается, Россия уже тогда была вынуждена одновременно догонять капитализм… и убегать от него. Почему? Да потому, что капитализм в России возник уже в его поздних зрелых формах. Импортированный же в Россию с Запада, этот капитализм не гарантировал свободу. Вебер симпатизирует русскому демократическому движению. Но согласно его анализу, оно обречено. Ни зрелый денежный класс, ни социал-демократия, ни говоря уже о бюрократии, не способны и не намерены сделать то, что было сделано ЮНОЙ буржуазией в Европе.
Можно себе представить, как могла бы отрезвляюще подействовать эта презентация Вебера на тех в метрополии, которые надеялись внедрить в России «западные модели» хозяйствования, демократии и так далее. Всё оказалось не так просто. Более того, есть мнение, что революционный процесс в России не завершился до сих пор. А раз так, то интерпретации Вебера, уверяет читателя Кустарёв, как нельзя более кстати. Весьма любопытно, что Вебер с большой симпатией относился к земству, полагая, очевидно, не без оснований, что многое тут в начале прошлого века сводилось к борьбе этого земства с центральной властью. Маниакальная борьба, вражда центральной бюрократии к земству рассматривалась Вебером весьма пристально. На основе анализа этой борьбы Вебер и отказался в 1906 году считать, что в России возникнет подлинно конституционное общество. Вебер предсказывал и нынешний конфликт между народами, массами и бюрократией, потому что, по версии Вебера, первая революция в России завершилась победой бюрократии. Вебер помогает осмыслить попытки сохранить идеи архаического аграрного коммунизма, понять живучесть принятых в народе идей равенства, отсутствия эксплуатации человека человеком и социальной защищённости, ростки свободного предпринимательства, которые душатся на вполне «законных» основаниях…
