Иначе говоря, Кустарёв своей критикой задел целое сословие интеллигентов – жрецов Поэта, отметившихся злобными откликами на публикацию «Прогулок» в «Октябре». По сути, эта история уличает советских интеллигентов с имиджем самой свободолюбивой социальной группы общества в противоположном – в склонности к рабскому поклонению, в страхе утратить право на исключительное владение наследием Поэта. Тут уж не до свободы, не до демократии, а скорее о попытке доноса, призыва к властям принять меры, наказать… Впрочем, Кустарёв ведёт речь не о нравах, а о стереотипах поведения, бытовавших в общественных институтах, структурах и организациях метрополии, о стереотипах, которые выражаются, прежде всего, в Похвале. И тут я хватаю себя за руку, чтоб в намерении сказать похвальное слово, не писать ничего лишнего в адрес самого Кустарёва. Он ведь даёт пример такой публицистики, которая уважает свободу суждений самого крайнего порядка, он не старается доказать своё превосходство, настоять на своём вопреки очевидности, запутать, подавить. Нет и нет. Вот пример его рассуждений о сносках кто, где, когда жил, чем отметился. Да, ими злоупотребляют, их зачастую выставляют ни к селу, ни к городу, чтобы прикрыться именем. У самого же Кустарёва сноски не прерывают ход размышлений в тексте, и одновременно вы чувствуете, что с вами беседует не «софист», не «анархист», не «нигилист», готовый возразить самому Господу Богу, а просветитель, взявший на себя вовсе необременительную для него задачу – поговорить, поделиться тем, что давно усвоено миром, что совершенно необходимо для дальнейших размышлений, для общения с читателем почти как с равным. Только рассчитывать на лёгкое чтение такой публицистики (со сносками или без) – опрометчиво. Тут надо приготовиться к серьёзной работе мысли с текстом Кустарёва. Его публицистика альтернативна. Она не обсуждает саму себя, она занимает отстранённую позицию, а ряд смехотворных фольклорных откровений, которые он приводит, делает невозможной и саму полемику.
Во втором эссе «О равенстве и неравенстве» речь идёт о механизме идей, которые принимала или отвергала интеллигенция метрополии «перестроечного» периода. Тогда активное разговорное общество выступило противником идей равенства. Тут Кустарёв замечает: нет, не все отказались от этой идеи, но отказавшиеся вели себя
Если посчитать доводы Кустарёва за равенство и против, то их окажется равное количество, что, конечно, повод заподозрить автора эссе в полнейшей беспринципности. Всё дело в том, что общество развивается фазами. И, как ни огорчителен этот факт для сознания метропольного читателя, однозначность тут не отражает действительного положения вещей. Смена принципа равенства на принцип неравенства и наоборот – это норма. Сначала общество достигает достаточно высокой степени равенства. Затем, чтобы двигаться дальше, оно должно допустить новую фазу социального расслоения. Эта цикличность действует в экономике Запада. В тоталитарно-плановом способе развития экономики подобная цикличность отрицалась. Правильнее, подытоживает Кустарёв, если цикличность принять как закон и пользоваться им, а не отвергать. Вот и всё.
Урок, который получила «самая свободолюбивая и демократически настроенная интеллигенция» Той Страны, каковой она считала себя сама, весьма поучителен. Выдававшие себя за совесть нации, то есть фольклористы, конечно, возмущались Кустарёвым. Но он же дал им повод заново проанализировать их псевдонаучные концепции, которыми они питали народ, противоборствуя властям. Никудышные их идеи, рождаемые в застенках, как и слабые стихи, проза, написанные в лагерях, не становились предметом науки и искусства оттого, что их сочинители были мучениками РЕЖИМА, тоталитаризма, что они расплачивались за своё несогласие судьбами, порой жизнями. Законы науки, искусства жестоки. И с этим надо примириться.
