В 1990-м он задумал вторую поездку в СССР, на этот раз в республики Средней Азии. К этому времени он уже был известным писателем-путешественником – автором нескольких книг о странах Ближнего Востока. Между прочим, начинал Колин с Сирии, где прожил год в семье плотника и написал свою первую книгу «Зеркало, приставленное к Дамаску». Не осталась незамеченной и его вторая книга – о Иерусалиме…
– Это был единственный случай, – говорит Колин, – когда я писал о регионе, не зная языка народов, его населяющих. Перед путешествием в Китай, куда я поехал после Ближнего Востока, я брал уроки китайского, который проще, чем русский.
За истекшие годы русский язык, конечно, Колин подзабыл. Но база у него была, и мы быстро продвигались вперед. Мощным импульсом для нашего общения стали бурные события, происходившие в Советском Союзе в 90-м. Колин хотел знать о России всё. К августу следующего года напряжение там достигло апогея…
Никогда не забуду 21 августа 1991-го. Я был уверен, что ГКЧП продержится дольше. В Москве у меня жил сын, и я думал, что долго не смогу его увидеть, так как заговорщики, сместившие Горбачёва, взяв власть, не простят мне, что я остался в Англии, уехав по туристической визе. Утром того дня я вышел из дома и поехал сначала на электричке, потом на метро. Спустя пару часов я приехал к Колину печальный, в полном неведении. Он открыл дверь и вдруг закричал: «Победа! Танки уходят из Москвы! Власть у Ельцина!»…
С минуту мы молча стояли друг против друга. У меня на глазах навернулись слёзы. У него тоже. Мы обнялись. С того дня мы стали друзьями. Я и не подозревал, что он может так близко принимать к сердцу то, что происходит у меня в душе. Ведь Колин – выпускник едва ли не самого престижного учебного заведения Англии – колледжа в Итоне, который готовит к жизни в обществе скептиков, умеющих сдерживать эмоции. Да, Колин признавался, что не согласен с этой ориентацией колледжа и не любил его. Но я находил Колина всё-таки и сдержанным – с одной стороны, и необыкновенно тёплым – с другой.
Детство Колина прошло в Канаде, где его отец, бригадный генерал, служил военным атташе в посольстве Великобритании. Когда Колину исполнилось девять лет, его одного самолётом отправили в подготовительную школу, в Беркшир, что неподалёку от Лондона. Колин, подверженный приступам морской болезни, помнит этот ужасный перелёт через Атлантику. И свою тоску по семье. Конечно, он был мечтательным ребёнком и в уединении писал стихи. Что совсем не удивительно для прямого потомка знаменитого поэта XVII века Джона Драйдена, переводчика на английский греческих поэм «Илиада», «Одиссея» и других… Этот Драйден, современник Шекспира, – предок Колина по линии матери, а по другой, отцовской – он потомок изобретателя азбуки Морзе. Может, родословная и определила судьбу Колина, известного ныне путешественника-одиночки?
После развала советской империи Колин с энтузиазмом готовился к путешествию в исламские республики Средней Азии. Понятно, что поездка на изломе эпох обещала быть интересной. Как обычно, он заранее не обдумывал маршруты, а намеревался использовать привычную «технологию»: он станет жить так, как живёт местное население, узнавая мысли и чувства людей благодаря случайным встречам.
Я понял, что требовалось Колину который работал в этот период в библиотеках, много читал об истории Средней Азии. Ему нужен был язык, на котором говорят в чайхане, на базаре, в магазинах люди обозлённые, обиженные, обделённые, какими считает себя большинство бывших советских народов. Мы изучали сленги, русский мат, идиомы. Впоследствии, когда Колин привёз кассеты записанных на диктофоне бесед, мы, слушая записи, старались понять чувства, скажем, узбека, когда Колин спрашивал, что он думает о «старшем брате» – русском народе. Тот отвечал площадной бранью, которую иностранцу не понять. В этом случае, сказал я тогда, может быть, лучше ездить вместе с переводчиком, да и не так скучно…
Колин ответил, что никогда бы не согласился путешествовать с кем-то на пару. Большинство людей, объясняет он, отождествляют путешествие с удовольствием просто потому, что едут в отпуск. «А я еду, – сказал он, – чтобы открывать, и занятие это может быть утомительным. И потому куда легче делать это в одиночку. Я никогда не испытываю чувства одиночества. Я вполне могу обходиться без компании. Пребывая в одиночестве, вы оказываетесь более чувствительным и уязвимым, чем человек в толпе. Потому что тогда часть вашего сознания принадлежит толпе. Если вас сопровождает человек вашей культуры, тоже плохо – вы образуете некое сообщество и, выглядывая оттуда, находите людей вокруг забавными. Вы видите, что чувство юмора у них отсутствует или что-то другое. Если вы в одиночестве, это вы оказываетесь забавным или странным, вы попадаете в разные нелепые ситуации. Мои предубеждения, видимо, оказываются как бы приглушёнными, когда я в одиночестве. А ещё привлекает меня одиночество тем, что в этом случае люди часто заговаривают со мной. Если же вы в компании с кем-то, вас избегают».
