— Но сорок восемь секунд, Руперт, — меланхолично возразил его коллега, глядя в пространство пустыми глазами. — Это почти минута. Понимаешь? Минута ожидания. В наш-то век.
Ваймс оставил их переваривать свою трагедию. Он продрался сквозь эту академическую агонию к тяжёлым дубовым дверям кабинета Аркканцлера. Двери, обычно открывавшиеся с неохотным скрипом, словно потревоженный дух старого библиотекаря, распахнулись перед ним с такой силой, будто их пнула невидимая, но очень злая нога.
Кабинет Наверна Чудакулли был эпицентром бури. Воздух здесь не просто пах — он трещал. Статическое электричество, сочащееся из каждой поры Аркканцлера, заставляло волосы на руках Ваймса вставать дыбом. Сам Чудакулли, похожий на разъярённого садового гнома, которому только что сообщили о повышении цен на пиво, мерил шагами ковёр. Там, где ступали его каблуки, оставались дымящиеся следы. Его посох, увенчанный тяжёлым, мутным шаром, стоял в углу и угрожающе гудел. Несколько деканов, бледных и взъерошенных, сбились в кучу у книжного шкафа, всем своим видом напоминая стадо овец, завидевших волка с дипломом по овцеводству.
— Ваймс! — рявкнул Чудакулли. Кулак врезался в стол, и несколько книг на полке подпрыгнули от ужаса. — Какого кракена здесь происходит?!
— Утречка, Аркканцлер, — устало произнёс Ваймс, делая мысленную пометку держаться подальше от посоха. — Я так понимаю, вы уже ознакомились с утренней прессой.
— Прессой?! — взвизгнул Декан Продвинутого Волшебства, человек с лицом, навеки застывшим в выражении панической атаки. — Это не пресса! Это… это репутационный геноцид! Мои волшебники… они в истерике! Профессор Румпель заперся в кабинете и отказывается выходить, потому что ему поставили одну крысу за «недостаточно загадочный вид»! Одну! Крысу! За вид!
— Он говорит, что потратил тридцать лет на культивацию этого вида, — всхлипнул другой декан, нервно теребя рукав своей мантии. — Говорит, это его лучшая работа.
— Так, Ваймс. — Чудакулли сократил дистанцию. Его глаза горели, как угли в адской кузнице. От него волнами исходил жар. — Оставим прелюдии. У нас набор абитуриентов упал на сорок процентов. За одни сутки! Сорок! Родители боятся отправлять детей в университет с рейтингом в две с половиной крысы! Они говорят, в Селачии и то лучше! В Селачии, Ваймс! Они там до сих пор поклоняются молнии и думают, что электричество — это просто её очень рассерженный призрак!
Ваймс вздохнул. Глубоко, мучительно. Он чувствовал себя единственным трезвым человеком на вечеринке, где все остальные перепутали галлюциногенные грибы с солёными орешками.
— Аркканцлер, это просто… слова. На доске. Их пишет какой-то ублюдок, которому нечем заняться.
— Слова?! — Чудакулли почти зашипел. В Ваймса ткнулся палец, с кончика которого сорвалась и с шипением погасла синяя искорка. — Слова — это то, из чего состоит магия, коммандер. Слова могут строить миры и могут стирать их с лица земли. И прямо сейчас какой-то анонимный щенок стирает с лица земли
Развернувшись, он подошёл к своему посоху и взял его в руку. Набалдашник вспыхнул тусклым, больным, малиновым светом.
— У меня есть очень… — он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус, — очень большой огненный шар. Экспериментальный. И я, знаешь ли, не буду сильно беспокоиться, если он окажется «недостаточно ярким» или, гномьи зубы, «на двенадцать процентов тусклее, чем в учебнике». Я просто запущу его в сторону самой большой концентрации идиотизма в этом городе. А она сейчас, похоже, у этих твоих «Шепчущих досок». Ты меня понял?!
Вопрос был риторическим. Ваймс понял. Он понял, что у него очень, очень мало времени, прежде чем один очень могущественный и очень расстроенный волшебник прибегнет к старому доброму огненному правосудию. А когда такое случалось, отчёты потом приходилось писать месяцами. Если оставалось, чем писать.
Ночь в Анк-Морпорке — это не тишина. Это просто другая аранжировка шума. Грохот телег уступает место шарканью одиноких шагов, пьяные вопли сменяются кошачьими ариями о несправедливости мироздания, а дневной гул переходит в тихий, маслянистый шёпот реки. В кабинете Ваймса к этому хору добавлялся шелест бумаги, скрип стула и тихое, сдавленное ругательство, когда его зажигалка в очередной раз издавала безнадёжный щелчок и умирала.
Его стол был полем боя, заваленным трупами отчётов. Кривые, неровные стопки бумаги — свидетельства поражения здравого смысла. Разорение пекаря. Жалоба сапожника. «Мясные бунты», как их язвительно окрестила «Правда». А теперь — паника в Незримом Университете. Рядом с официальными документами, написанными уставным слогом, лежали распечатки отзывов с «Пера». Капитан Моркоу принёс их, держа двумя пальцами, словно дохлую крысу. Буквы на них казались ядовитыми даже на вид.
Он читал их снова и снова. И снова. Пытался найти зацепку, ниточку, что-то материальное, за что можно было бы ухватиться. Но всё рассыпалось в пыль. Это было похоже на попытку надеть наручники на туман.