Уильям де Ворд долго смотрел на этот текст. Дышать, кажется, стало необязательно. Этот человек не просто обошёл его систему. Он не просто взломал её. Он использовал её. Он прошёл через все круги ада, которые сам Уильям и создал, получил официальный, верифицированный статус и первым же своим действием использовал его, чтобы уничтожить репутацию самой системы верификации. Это было не просто преступление. Это было произведение искусства. Холодное, циничное, гениальное.
Ноги вдруг перестали его держать. Отступив от окна, он рухнул в кресло с таким видом, будто оно было его последним союзником в этом проклятом мире. Кресло сочувственно скрипнуло, словно разделяя его поражение. Вся его вера в то, что любую человеческую проблему можно решить правильным алгоритмом, правильной системой, правильным правилом, разбилась вдребезги. Он сражался не с анонимными хулиганами. Он сражался с кем-то, кто был умнее его. С кем-то, кто всегда будет на шаг впереди, потому что он понимал не только систему, но и людей. А Уильям, как он с ужасом осознал в этот момент, не понимал ни того, ни другого.
Ночь в Анк-Морпорке — это не отсутствие звуков. Это их смена. То был тот самый мёртвый час перед рассветом, когда тьма становится густой и жирной, как речной ил, а город говорит на другом языке. Пьяные песни и запоздалые драки улеглись, уступив место монотонному, жалобному скрипу флюгера на крыше Управления Стражи. Он стонал, будто старый, уставший от вечности призрак, жалуясь луне на свои проржавевшие суставы.
Ваймс сидел в темноте.
Единственный свет — тонкая, как лезвие, полоса лунного сияния — пересекала заваленный бумагами стол и гасла на его сапоге. Улика, брошенная безразличным небом. В его черепе, в такт скрипу флюгера, вспыхивали и гасли буквы. Его собственные.
И грязь эта была другой. Не той честной, трудовой грязью улиц, которую можно было смыть горячей водой с едким мылом. Не потом и не кровью. Эта была невидимая, липкая, как патока. Она затекла под кожу, впиталась в самую суть. Он навёл порядок. И это было омерзительно. Ему отчаянно, до ломоты в костяшках, хотелось дела. Настоящего, материального, честного дела. С трупом. С орудием убийства, которое можно было бы подержать в руке. С преступником из плоти и крови, которого можно было бы схватить за шиворот, прижать к влажной кирпичной стене и хорошенько встряхнуть, выбивая из него не только признание, но и всю эту новомодную, невесомую дурь.
Он так глубоко увяз в этом болоте самобичевания, что почти пропустил стук в дверь. Тихий, деликатный, почти извиняющийся. Он принадлежал человеку, который никогда ни перед кем не извинялся.
— Эм, коммандер?
Ваймс не шелохнулся. Дверь приоткрылась без скрипа, и в кабинет, словно дым, просочился мистер Боггис, глава Гильдии Воров. Безупречный костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, спокойное достоинство человека, пришедшего не просить, а вести переговоры.
— Прошу прощения за вторжение в столь поздний час, — проронил Боггис, двигаясь с бесшумной грацией, которой могли бы позавидовать кошки. Он опустился на краешек стула для посетителей, не дожидаясь приглашения. — Но информация, как и свежеукраденный кошелёк, имеет неприятное свойство быстро остывать.
— Что тебе нужно, Боггис? — голос Ваймса прозвучал так, будто его продрали сквозь гравий.
— Мне? — Боггис вскинул бровь. — О, нет, что вы, коммандер. Вопрос в том, что нужно
Ваймс молчал, его силуэт в кресле казался высеченным из камня.
— Понимаете ли, — Боггис слегка наклонился вперёд, его голос стал тише, доверительнее, — когда у мясника падает рейтинг, он продаёт меньше вырезки. Когда он продаёт меньше вырезки, у него в кассе меньше денег. А когда у него в кассе меньше денег… ну, вы профессионал, вы понимаете. Мои ребята рискуют здоровьем и свободой ради жалкой горстки медяков. Это нарушает вековой баланс спроса и предложения.
— К делу, Боггис.
— К делу. Что ж. В определённых, весьма консервативных кругах, — Боггис понизил голос до заговорщического шёпота, — зреет недовольство. Старики из Гильдии Гравёров и Печатников. Они всегда были упрямы, как гномьи мулы, но сейчас… они на грани истерики. «Перо» лишило их девяноста процентов заказов. Никаких больше визиток, листовок, свадебных приглашений. Они очень, очень громко жалуются на «эти бездушные светящиеся дьявольские штуковины». И, что самое интересное, они вдруг начали закупать в промышленных масштабах подозрительно дешёвые, некачественные чернила. И клейстер. Бочками.
Ваймс замер.
Гравёры. Печатники. Чернила. Клейстер. Подпольная мастерская.