Ваймс замер. Сердце сделало один тяжёлый, глухой удар. Он перечитал фразу ещё раз. И ещё.
Ваймс медленно закрыл папку. Тишина архива больше не казалась гнетущей. Теперь в ней звенело.
Он нашёл его.
Поздняя ночь. Кабинет Ваймса был островом тусклого света в океане спящего города. За окном Анк-Морпорк жил своей обычной жизнью: где-то вдалеке кричали, что-то с грохотом упало, проскрипела телега ночного золотаря. Обычные звуки. Но Ваймс их не слышал.
Он сидел за своим столом, и перед ним лежала тонкая синяя папка. Он должен был чувствовать триумф. Азарт охотника, загнавшего зверя. Вместо этого он чувствовал тяжесть, будто проглотил свинцовую гирьку.
Он посмотрел на Моркоу, который стоял у двери, прямой и невозмутимый, как часть дверного косяка.
— Моркоу. Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснил. Неофициально. Этот Мамп… он жил на улице Точных Механизмов. Поспрашивай там. У старых торговцев, в пивных. Что за человек. Что с ним стало. Меня интересует всё, что было
— Да, сэр, — кивнул Моркоу.
— И не светись. Просто слушай. Ты это умеешь.
Моркоу ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Ваймс остался наедине с папкой и его мыслями. Охота почти закончилась, но что-то было не так. Что-то мешало ему просто отдать приказ об аресте. Он чувствовал себя так, будто прочитал последнюю страницу в детективном романе и понял, что всё это время сочувствовал не тому персонажу.
Пока Ваймс ждал, в редакции «Правды» кипела работа иного рода. Уильям де Ворд, бледный, с красными от бессонницы глазами, стоял у большой грифельной доски. Он собрал фокус-группу. В неё входили тролль по имени Крепыш, гном Бьорн Железнобород и мистер Кривс из Гильдии Попрошаек, который согласился участвовать за тарелку горячего супа и обещание, что его не будут оценивать.
— Итак, господа, смотрите! — Уильям с энтузиазмом чертил на доске сложные схемы, от которых у нормального человека заболели бы глаза. — Я разработал многоуровневую систему верификации! Если отзыв оставлен пользователем, который зарегистрирован менее недели, его вес автоматически…
— Простите, — перебил его мистер Кривс, деликатно промокая губы салфеткой. — А что такое «вес»? Это как в фунтах?
— Нет-нет, это… это его влияние на итоговый рейтинг! — Уильям слегка запнулся. — И вот ещё! Если в отзыве содержится более двух грамматических ошибок, его вес снижается на пятнадцать процентов! Гениально, не так ли?
Тролль Крепыш задумчиво почесал свой каменистый подбородок, издав звук, похожий на скрип сдвигающихся тектонических плит.
— А если я хочу сказать, что камень, который я купил, хороший, но пишу «камень харошый», то, э-э… моё мнение уже не такое важное?
— Ну, э-э… технически, да, но…
— А по-моему, это всё ерунда! — вмешался гном Бьорн, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули ложки. — Главное — чтобы крысы были нарисованы правильно! У той, что на доске, хвост слишком короткий! Это оскорбляет мои гномьи эстетические чувства! И уши! Уши-то должны быть круглее!
Уильям де Ворд уронил мелок. Он смотрел на свою фокус-группу, и на его лице было написано отчаяние человека, который пытался объяснить теорию струн трём говорящим кирпичам. Он пытался починить механизм, не понимая, что проблема была не в шестерёнках.
Моркоу вернулся через два часа. Он вошёл тихо, как всегда.
— Ну? — спросил Ваймс, не поднимая головы от папки.
— Я поговорил с владельцем таверны «Зубчатое колесо», сэр. Он хорошо помнит Мампа. Говорит, был гений. Тихий, замкнутый. Жил своей работой.
— Это я и так знаю, — пробормотал Ваймс. — Что ещё?
Моркоу помолчал секунду. Его молчание всегда было весомым.
— В тот год, сэр… когда он делал тот хронометр… его жена была больна. Лёгочная хворь. Она угасала. Медленно. Мамп почти не спал. Разрывался между мастерской и её постелью. Хозяин таверны говорит, он видел, как у Мампа дрожали руки, когда тот держал кружку с пивом. Но он был слишком горд. Он не просил у Гильдии ни отсрочки, ни помощи. Никому не говорил. Наверное, считал это… слабостью.
Голова Ваймса медленно поднялась. Новость не прогремела, как гром. Она вошла в него тихо, как игла под ребро.
Он вдруг вспомнил. Не этот случай, другой. Давний, почти забытый, засунутый в самый тёмный угол памяти. Запах лака и часового масла в маленькой лавке старого часовщика. И взгляд этого старика — растерянный, униженный, — когда молодой, полный праведного гнева констебль Ваймс обвинил его в краже. Обвинения потом развалились, но было поздно. Репутация была уничтожена.
Ваймс посмотрел на свои ладони. Чужие.