Сначала на площади Имени Меня, прямо напротив Незримого Университета, «Шепчущая доска» мигнула. На долю секунды она погрузилась в полную темноту, а потом вспыхнула вновь. Но вместо привычной, хаотичной мешанины из отзывов на ней появилось нечто иное.
Идеально свёрстанная газетная полоса.
Она была выполнена в строгом, чуть старомодном стиле «Анк-Морпоркской Правды». Тот же шрифт. Та же безупречная вёрстка. И заголовок, набранный крупным, убийственно чётким кеглем, который, казалось, кричал с доски на всю площадь.
ПРАВДА О «ПРАВДЕ»: РАССЛЕДОВАНИЕ «ЛЕТОПИСЦА»
Волна прокатилась по городу. Одна за другой, с секундной задержкой, как костяшки домино, все «Шепчущие доски» Анк-Морпорка обновились, показывая один и тот же текст. Тысячи разных голосов толпы, которые так хотел услышать Уильям де Ворд, были стёрты. Остался один. Холодный, точный и безжалостный. Голос Алистера Мампа.
Горожане, столпившиеся у досок, начали читать.
Статья была шедевром холодной, дистиллированной ярости. Никаких эмоций. Никаких оскорблений. Только факты, даты, выдержки из реестров и протоколов. Она методично, как часовщик, разбирающий сложный механизм, препарировала ту самую, первую знаменитую статью Уильяма де Ворда. Ту, что сделала ему имя. Ту, что была построена на лжи.
Люди читали. И тишина начала уступать место звуку.
Сначала это был невнятный шёпот, бормотание отдельных слов. «Не может быть…», «Фосген? Помню такого, тихий был…», «Вот же ублюдок…». Но по мере того, как сотни, а затем тысячи глаз пробегали по одним и тем же строчкам, звуки начали сливаться. Шёпот превратился в гул. Низкий, монотонный, почти гипнотический. Будто весь город впал в транс и начал читать вслух одну и ту же молитву. Или один и тот же приговор.
Это был звук коллективного разума, лишённого собственной воли. Звук единого, навязанного мнения. Звук, от которого у Сэмюэля Ваймса, стоявшего теперь у окна своего кабинета, по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с анк-морпоркскими сквозняками.
А потом посыпались «крысы». Словно прорвало плотину.
На виртуальной странице «Пера», посвящённой газете «Правда», счётчик начал сходить с ума. Одна крыса. Одна крыса. Одна крыса. Десятки. Сотни. Рейтинг, ещё утром державшийся на респектабельных четырёх звёздах, истекал кровью на глазах. Цифры смазывались, падая так стремительно, будто их тянула к земле вся тяжесть городской ненависти. Это было похоже на биржевой крах, только вместо денег сгорала репутация.
Ваймс отвернулся от окна. Он не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Только тяжесть. Тяжесть от осознания того, что он опоздал. Это была не просто атака. Это был финальный акт. Идеально рассчитанный, выверенный до последней запятой удар, от которого уже невозможно было защититься.
Редакция «Правды» напоминала улей, в который сунули горящую палку. Журналисты бегали по коридорам, кто-то кричал, кто-то просто сидел за столом, обхватив голову руками. В воздухе стоял густой запах паники, жжёного кофе и типографской краски.
Уильям де Ворд стоял в своём кабинете, бледный как бумага, на которой он строил свою карьеру. Он смотрел в окно на «Шепчущую доску» через дорогу, где его собственное имя и его главный грех были выставлены на всеобщее обозрение. Его мир, построенный на идеалах Прозрачности и Правды, рушился, погребая его под обломками.
Сахарисса Крипслок, его заместительница и, возможно, единственный человек в здании, сохранивший остатки самообладания, положила руку ему на плечо.