Где-то над спящим городом, в невидимом пространстве мнений, лжи и полуправд, прошелестели два маленьких, острых, как осколки стекла, вопроса.
Алистер Мамп сидел в своём идеально чистом убежище и упивался триумфом. Это было даже лучше, чем он себе представлял. Возвышеннее. Он не просто уничтожил репутацию Уильяма де Ворда. Он сделал это его же оружием. Он заставил систему пожирать своего создателя. Он доказал свою правоту. Он показал всему городу тщетность их концепций — и «объективной правды» газетчиков, и «гласа народа». Всё это было лишь инструментом. А он, Алистер, был Мастером этого инструмента.
Он читал комментарии под своим разоблачением. Шок. Гнев. Разочарование в «Правде». Это была музыка. Симфония разрушения, исполненная идеально, без единой фальшивой ноты.
И тут он увидел их. Два комментария, которые не вписывались в общую мелодию. Они были тихими, почти незаметными, но били с точностью хирурга в самую старую, самую глубокую рану.
Сначала он хотел их проигнорировать. Стереть. Но не мог. Это было бы проявлением слабости. Кроме того, они касались самого главного. Его трагедии. Его оправдания. Он не мог позволить, чтобы кто-то говорил об этом без его, Алистера, ведома. Он должен был контролировать и эту часть истории.
Он быстро, с холодным раздражением, напечатал ответ.
Ответ пришёл с пугающей скоростью.
К горлу подступила волна горячего, удушливого гнева. Допуск! Какое они имеют право говорить о допуске! Они ничего не знают!
Его пальцы замелькали над клавиатурой. Маска безликого, беспристрастного судьи треснула.
Ответ Ваймса был холодным, как лезвие гильотины.
И тут плотину прорвало. Алистер больше не был «Летописцем». Он был Алистером Мампом, человеком, у которого отняли всё. И он должен был заставить их понять. Весь город. Этого анонима. Всех.
Он начал печатать, выплёскивая на «Шепчущую доску» всю свою боль, всю свою ярость, всё своё тщательно выстроенное оправдание.
Он тяжело дышал, глядя на экран. Он выложил всё. Раскрыл себя. Но это было необходимо. Теперь они поймут. Теперь они увидят, что он был прав. Он был жертвой.
В этот самый момент, в кабинете коммандера, Ваймс откинулся на спинку стула.
— Попался, сукин сын, — прошептал он в тишину. Он не чувствовал триумфа. Только горечь и всепоглощающую усталость.
Именно в эту секунду дверь кабинета бесшумно, как мысль, открылась. Вошёл Драмкнотт, безупречный, как свежевыпавший снег, клерк Патриция. Его лицо, как всегда, не выражало абсолютно ничего. Он подошёл к столу, молча положил на него один-единственный, идеально сложенный лист бумаги и так же молча, как тень, удалился, закрыв за собой дверь.
Руки Ваймса слегка дрожали, когда он разворачивал записку.
На листе каллиграфическим, лишённым всякого нажима почерком Витинари было выведено всего несколько слов.
Холод, охвативший Ваймса, был глубже и страшнее любого зимнего ветра. Он понял две вещи. Первая: Витинари всё знал с самого начала. Вероятно, он наблюдал за их перепиской с таким же холодным, отстранённым интересом, как и за всем остальным.
Вторая, и самая ужасная: Патрицию это нравилось.