Шноббс вздохнул и откусил ещё кусок. В этом и был весь Анк-Морпорк. Никакой высокой философии. Только вечный, немой вопрос о том, можно ли извлечь из ситуации личную выгоду.
Алистер Мамп сидел в своём убежище и смотрел, как рушится его мир. Не город. Не система. Его личный, идеально выстроенный мир, основанный на логике, точности и справедливой, как удар топора, мести.
Он в ступоре смотрел на «Шепчущие доски». Он хотел довести систему до абсурда, чтобы вскрыть её бессмысленность. Но город опередил его. Он ответил на его холодный, выверенный, хирургический абсурд своим — хаотичным, жизнерадостным, иррациональным и, что было хуже всего, совершенно искренним абсурдом.
Его безупречный план, точный, как его лучший хронометр, утонул в этом тёплом, липком, неостановимом болоте коллективной глупости.
Его оружие — критика, основанная на фактах, — было обесценено. Его философия — о тирании репутации — была высмеяна. Он пытался доказать, что репутация — это тюрьма из строгих правил. А город с хохотом ответил ему, что это просто бардак.
Взгляд медленно опустился на его руки. Те самые руки, которые когда-то могли создать механизм, ошибающийся на тысячную долю секунды в год. Теперь они дрожали. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Он снова переживал то, что чувствовал тогда, у постели жены — абсолютное, тошнотворное бессилие перед хаосом. Перед хаосом болезни, горя, жизни.
Он больше не слышал тихий шёпот досок. В ушах у него стоял оглушительный, невидимый, но абсолютно реальный хохот всего города. И этот хохот был не над безликим «Летописцем». Он был личным. Город смеялся над ним, Алистером Мампом. Над его трагедией, которую он считал уникальной и эпической, а они превратили в анекдот. Над его смехотворно серьёзным отношением к жизни.
Он был сломлен. Не как механизм, который можно починить. А как человек. Окончательно.
Дождь не просто шёл. Он взыскивал.
Словно безымянный, серый коллектор, посланный богами взыскать с Анк-Морпорка какой-то давний, безнадёжный долг, он делал свою работу без ярости, но с упрямством гранита. Он не тратил силы на гром. Не разменивался на молнии. Он просто лил. Методично, ровно, капля за каплей отмывая город от самого себя. Вода сочилась по каменным венам горгулий, превращая их вековые гримасы в маски плакальщиков. Она барабанила по крышам с настойчивостью дятла, долбящего мёртвое дерево, и превращала брусчатку в чёрное, сальное зеркало, отражавшее лишь серое, пустое брюхо неба.
Коммандер Ваймс смотрел в это зеркало из окна своего кабинета. Азарт, та злая, тощая гончая, что жила у него в рёбрах, выдохся. Пропал. Её разбудили, заставили бежать по следу, путая запах правды и лжи, а когда она наконец настигла дичь — измученную, загнанную, жалкую — ей приказали сидеть. Просто сидеть и смотреть, как всё заканчивается. Собакам такое не нравится. Они от этого болеют.
За спиной раздалось покашливание. Не простое, а сложносочинённое, с тихим, но отчётливым «т-с-с-с» в середине.
Ваймс обернулся.
Перед ним стоял гном, почти точная, хоть и менее побитая жизнью, копия Игоря из судмедэкспертизы. Тот же зелёный фартук, та же одержимость в глазах, только швы на его лице были тонкими, как паутина, а в зрачках горел не огонь реанимации, а холодный, голубоватый свет вычислительных рун. Это был И-Гор, специалист из нового, экспериментального отдела Стражи под названием «И-Гор-итмика».
— Т-с-с-эр коммандер, — прошипел он. В его руках была сланцевая табличка, на которой тускло светились цифры и руны. Он протянул её Ваймсу, как священную реликвию. — Мы его нашли. Или, т-точнее, его… э-э… информационный отпечаток.
Ваймс взял табличку. Холодная, гладкая. Мёртвая.
— Объясни, — голос прозвучал глухо, будто пробивался через толщу речной воды.
— О, это б-было так кра-си-во, т-с-с-эр! — глаза И-Гора вспыхнули. Он словно описывал не полицейскую процедуру, а рождение новой звезды. — Когда он вт-тупил в полемику, он о-оставил… как бы это сказать… т-тепловой ш-шлейф в ш-шепчущей ш-шине! Понимаете, каждый отзыв, каждый ответ — это кро-охотный вы-ыброс эмпирической энергии! Обычно он рассеивается, но он так… так
Ваймс моргнул. Элегантно. Ему показалось, будто ему только что с восторгом объяснили, как красиво разлетаются мозги при выстреле в голову.
— Где? — спросил он, возвращая табличку.
— Старая Часовая Башня, т-с-с-эр. Улица Забытых Ремёсел. С-сигнал оттуда. Почти не движется.