— Бывает, Шнобби. Бывает. — Он сглотнул. — Куда хуже, что у старой миссис Герберт опять её паршивая кошка на дерево залезла. Орёт на весь квартал. Вот где настоящая трагедия. Пошли, работа ждёт. А то ещё, не дай боги, отзыв оставят.
Ваймс вернулся в свой кабинет в Управлении Стражи на Псевдополис-Ярд. Воздух здесь был знакомым, пропитанным запахом дешёвого табака, остывшего кофе и пыльных бумаг. Его территория. Место, где он был главным. Он сел за свой стол, чувствуя, как внутри него нарастает холодная, ясная решимость.
Философия — это, конечно, прекрасно. Но ломать жизни людей, пусть даже таких, как де Ворд, — это преступление. Простое, понятное преступление. И за него полагается арест. Он знал, кто виноват. Он знал, почему. И он знал, где его искать. В той заброшенной часовой мастерской. Или, что более вероятно, на какой-нибудь высокой башне, откуда открывается лучший вид на дело рук своих.
Рука сама потянулась к переговорной трубке — отдать приказ Моркоу, чтобы тот взял отряд крепких ребят и отправлялся на задержание.
В этот момент дверь его кабинета тихо скрипнула. Вошёл один из клерков, бледный юноша с глазами кролика. Он молча положил на стол Ваймса небольшой конверт из дорогой, плотной бумаги с гербом города и так же молча испарился.
Ваймс вскрыл конверт ножом для бумаг, который не точился со времён Каменного Века. Внутри лежал один листок. На нём, выведенная безупречным каллиграфическим почерком Драмкнотта, была всего одна фраза.
Рука Ваймса замерла на полпути к трубке.
Он перечитал записку. Потом ещё раз. Холод, который он чувствовал раньше, показался ему тёплым летним бризом по сравнению с ледяной пустотой, которая разверзлась у него внутри.
Это был приказ.
Витинари не хотел, чтобы он ловил преступника. Он не хотел останавливать хаос. Он хотел посмотреть, чем закончится этот блестящий, жестокий научный опыт.
Ваймс больше не был охотником. Он не был даже собакой. Он был сторожем в лаборатории. Его задача была не в том, чтобы спасать подопытных крыс от обезумевшего вивисектора. Его задача была в том, чтобы следить, чтобы они не разбежались раньше, чем эксперимент будет завершён.
Его руки были связаны. Тугим, невидимым, вежливым узлом.
Он медленно опустил руку на стол. Он должен был сидеть и смотреть. Позволить Алистеру и Уильяму доиграть свою партию до самого конца, каким бы кровавым ни был этот финал.
Коммандер Сэмюэль Ваймс сидел в своём кабинете, в самом сердце закона и порядка Анк-Морпорка, и ощущал бессилие нового, Интеллектуального, Вежливого толка, от которого не спасала ни дубинка, ни значок. Он впервые чувствовал себя не просто проигравшим, а фигурой на чужой доске, которую только что лишили права сделать следующий ход.
Ночь в кабинете коммандера Ваймса была заполнена тишиной особого, вязкого сорта. Не мирная тишина сна, не благословенная тишина пустоты. Это была тишина заклинившего механизма, напряжённая до звона в ушах. Воздух пропитался запахом остывшего, горького кофе, дешёвого сигарного дыма и чем-то ещё — тонким, кислым запахом бессилия. За окном, заслоняя настоящие звёзды, тускло и неровно пульсировали «Шепчущие доски». Их болезненное, мертвенное свечение просачивалось сквозь грязное стекло, заливая стол, раскиданные по нему бумаги, сложенные на них руки Ваймса. И один-единственный, идеально ровный лист бумаги с приказом лорда Витинари.
«Дать эксперименту завершиться».
Каждое слово — раскалённый гвоздь. Не в ладони, нет. Глубже. Прямо в ту часть мозга, где жил его внутренний коп. Не арестовывать. Не вмешиваться. Сидеть и смотреть. Быть сторожевой собакой, которой велели не лаять, пока волки доедают овцу. И не потому, что овца провинилась. А потому, что хозяину было до чёртиков любопытно, с каким именно хрустом они перегрызают ей горло.
Ваймс сидел так уже час. Или два. Время превратилось в густую патоку. Внутренний коп в его голове больше не бился о стенки черепа, как муха в банке. Он затих. Он стоял в самом тёмном углу его сознания, скрестив руки на груди, и смотрел на Ваймса с немым, убийственным презрением. Он требовал действия. Требовал выбить к чертям собачьим дверь, схватить этого Мампа за его тощий, интеллектуальный кадык и объяснить ему пару простых, как удар сапога, вещей о справедливости. Но приказ Патриция был абсолютен, как гравитация. Любой шаг в сторону — и он больше не коммандер Городской Стражи. Любое прямое действие — и он подставляет под удар всю свою стаю. Всех своих идиотов.
Он был в ловушке. Идеальной, вежливой, отточенной до блеска бюрократической ловушке.