Но другая его часть… та, что стояла под дождём в Часовой Башне и слушала тихий плач сломленного гения… видела в этом извращённую, больную, но всё же… логику. Справедливость, если смотреть на неё через кривое зеркало этого города. Алистера Мампа не наказали. Его
Решение Витинари.
Элегантное. Циничное. И, чтоб его, дьявольски эффективное.
Ваймс ненавидел это. Ненавидел каждой клеткой своего существа. Потому что это было не правосудие. Это был, чтоб его, эффективный менеджмент.
Ваймс моргнул. Кабинет. Отчёт на столе.
Резким, злым движением он смахнул папку в ящик стола. Тот захлопнулся с глухим стуком, похоронив дело «Летописца». Закрыто. Но горький привкус во рту — привкус того, что тебя снова использовали, как тупую, но надёжную дубинку, — остался.
Из этого состояния его вырвал шум. Не обычный городской гул, а нечто целенаправленное. Шум толпы.
Тяжёлый вздох вырвался сам собой. Ваймс подошёл к окну. Площадь перед редакцией «Правды» была забита людьми. Все смотрели на импровизированную трибуну из капустных ящиков, на которой, бледный как смерть, стоял Уильям де Ворд.
«Крысиные зубы, только не революция», — устало подумал Ваймс, накидывая плащ.
Он спустился и вклинился в задние ряды, надвинув шляпу почти на нос.
— Граждане Анк-Морпорка… — Голос Уильяма был тонким, как паутина. Он явно репетировал речь, но сейчас все его любимые слова застревали в горле. — Я… я стою здесь, чтобы говорить о… прозрачности. О той идее, что, по сути своей… является краеугольным камнем нашего… ну… дискурса…
— К делу, бумагомарака! — рявкнул кто-то из толпы. Несколько человек одобрительно загоготали.
Уильям вздрогнул. Вся его напускная уверенность треснула, как тонкий лёд.
— Да. К делу, — сглотнув, проговорил он. — Система «Перо»… была ошибкой.
Толпа затихла.
— Не в задумке! — поспешно добавил Уильям, цепляясь за тонущий корабль своей идеологии. — Идея была благой! Глас народа! Но я… я не учёл…
— Что мы все идиоты?! — крикнул другой весельчак. — Ха! Мы это и без тебя знали!
Смех стал громче, и в этот момент что-то в Уильяме сломалось окончательно. Маска спала, и под ней оказался просто напуганный, доведённый до края человек.
— Я НЕ УЧЁЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПРИРОДУ! — почти закричал он, и в его голосе прорвалось такое отчаяние, что толпа снова притихла. — Я не учёл, что правда без контекста — самая страшная ложь! Что анонимность превращает людей в монстров! Я не учёл… — он сделал судорожный вдох, словно ныряя в ледяную воду, — …что моя собственная карьера борца за правду… началась со лжи. Статья о чиновнике из Гильдии Аудиторов… та самая… была обманом. Я всё выдумал.
На площади повисла мёртвая тишина. Даже голуби, казалось, перестали гадить на статуи. Город замер. Это было публичное харакири. Ваймс напрягся, ожидая, что сейчас полетят гнилые овощи.
Но Анк-Морпорк снова поступил по-своему.
После долгой паузы кто-то неуверенно хлопнул. Раз. Другой. И через несколько секунд площадь наполнилась не свистом, а неуверенным, но реальным гулом одобрения.
Уильям стоял, ошарашенно глядя на людей. Он не понимал.
А Ваймс понял.
Жители Анк-Морпорка презирали напыщенных идеалистов. Но они инстинктивно уважали человека, у которого хватило духу не просто ошибиться, а публично, на глазах у всего города, сесть в самую глубокую и грязную лужу. Это было шоу. Это была честность. Это было так по-анк-морпоркски.
Ваймс мельком взглянул на крыльцо редакции. Там, прислонившись к колонне, стояла Сахарисса Крипслок. Она смотрела на Уильяма с выражением усталого облегчения. Она покачала головой и пробормотала себе под нос что-то, что Ваймс легко прочёл по губам: «Ну наконец-то. Теперь, может, сможем нормально работать». Затем она достала блокнот и карандаш. Дедлайн не ждёт, даже если твой босс совершает акт публичного самосожжения.
На следующее утро свежий номер «Правды» вышел с гигантским заголовком: «Я СОЛГАЛ».
Его раскупили ещё до обеда.
— …таким образом, «Летописец» нейтрализован. Де Ворд покаялся. Город, кажется, успокоился.
Ваймс закончил доклад. В Овальном Кабинете было тихо. Слышалось лишь мерное тиканье часов на камине. Часов, которые, Ваймс был уверен, никогда не ошибались.
Лорд Витинари слушал, не меняя позы, соединив кончики пальцев в шпиль.
— Успокоился, коммандер? — произнёс он после долгой паузы. Голос ровный, тихий, как шелест страниц. — Любопытное слово. Я бы сказал,
По спине Ваймса пробежал холодок. Разговор с Патрицием — это прогулка по минному полю, где мины замаскированы под философские вопросы.
— Она уносит… нечистоты, — осторожно ответил он.
— Именно, — кивнул Витинари, и в его тёмных глазах блеснул холодный огонёк. — Она не уничтожает их. Она собирает их в одном месте. Концентрирует. И направляет по одному, вполне предсказуемому руслу. Что, согласитесь, лучше, чем если бы они текли по улицам, где им вздумается.
Он сделал паузу, давая аналогии впитаться в воздух.