— «Перо», коммандер, оказалось превосходной канализационной системой. Для мнений. Вся глупость, вся мелочная злоба, которые раньше бродили по городу, как призраки, теперь… текут здесь. — Он едва заметно кивнул в сторону окна. — Это бесценный инструмент для наблюдения. И, при необходимости, для управления. Не следует его демонтировать. Ни в коем случае.
Ваймс молчал, чувствуя себя винтиком в часовом механизме, который только что осознал, что он — часть не часов, а какой-то очень сложной бомбы. Он не победил. Он помог Витинари не уничтожить угрозу, а отладить и поставить её на службу городу. То есть, себе.
— Это всё, коммандер, — мягко сказал Патриций.
Ваймс кивнул и вышел. Он не выиграл. Он даже не сыграл вничью. Он выполнил свою функцию. И от этого было гаже, чем от запаха реки Анк в жаркий полдень.
Вечером Ваймс делал обход. Старая привычка. Нужно было чувствовать город ногами. Туман, густой и жирный, как непроданный суп, стелился по брусчатке. Но что-то изменилось. Напряжение спало. Паранойя ушла, сменившись всеобщим, усталым цинизмом.
Он остановился у «Шепчущей доски». На ней горел свежий, разгромный отзыв:
«Таверна „Свежевыжатый Гном“. Пиво на вкус как дохлая крыса. В сосиске — опилки. 1 крыса».
Две недели назад это был бы смертный приговор. Но сейчас…
Ваймс заметил в толпе сержанта Колона и капрала Ноббса.
— Опилки! Фред, ты слышал? Это же клевета! — пищал Ноббс. — Я там вчера ел! Там были не опилки! Ну… что-то хрустело, но точно не опилки!
Сержант Колон мудро поправил шлем.
— Шайк, не суетись. Может, и опилки. А может, и нет. Но теперь это что значит? Это ж теперь надо самому идти и проверять. Правильно? Слишком много „может“ получается. Проще пойти, съесть и составить собственное мнение. Если, конечно, доживёшь.
Кто-то рядом хмыкнул. И тут же под разгромным отзывом появился новый:
«Зато дёшево. И никто не умер (пока). 4 крысы за честность в отношении опилок».
Оружие массового поражения превратилось в базарную перебранку. В шум. Город выработал иммунитет, основанный не на добродетели, а на веками выдержанном цинизме.
Ваймс смотрел на это, и тугой узел в груди понемногу начал ослабевать.
Это было чувство ветеринара, когда его пациент — старый, злобный, больной пёс — выживает. Пёс не стал добрее. Он просто выжил, и теперь снова может кусать блох и гадить на ковёр.
Город выжил. Он не отверг «прогресс». Он его сожрал, переварил и сделал частью своего безумного метаболизма. Это была уродливая, нелогичная, но всё же победа.
Их победа.
Утро после бури — всегда ложь. Самая искусная, самая убедительная ложь, на которую способен Анк-Морпорк. Воздух, промытый до скрипа, пахнет озоном¹, мокрым камнем и чистотой, содранной с черепичных крыш. Кажется, будто город принял ванну, смыл с себя грехи и готов начать с нового, девственно чистого листа. Но Сэмюэль Ваймс знал правду. Анк-Морпорк никогда не начинал с нового листа. Он просто переворачивал старый, на котором уже давно и жирно проступили чернила с обратной стороны.
Гора бумаг на его столе была тому лучшим, самым неопровержимым доказательством.
Он сидел, сгорбившись, в своём старом скрипучем кресле, и мир сузился до границ одного документа. Отчёт о краже трёх кур у некой миссис Г. Торт, улица Вяленой Рыбы. Корявый, детский почерк констебля Посети. Запах дешёвых чернил, смешанный с лёгкой сыростью пергамента и табачным дымом, въевшимся в стены. Это был запах Порядка. Не той великой, слепой Справедливости, о которой пишут в книгах. Нет. Это был запах мелкого, въедливого, ежедневного Порядка, который заставлял мир крутиться, даже если тот отчаянно хотел остановиться. Скрипучий, несмазанный механизм, который Ваймс подкручивал каждый божий день. И впервые за много недель он чувствовал нечто, опасно напоминающее умиротворение.
Поэтому он не сразу поднял голову.
Сначала изменился воздух. Тишина в его кабинете стала другой. Не той привычной, почтительной тишиной, которую стражники создавали одним своим присутствием. Нет. Эта тишина была дорогой. Сшитой на заказ в лучших мастерских города. Гладкой. Бесшумной.
В дверном проёме стоял молодой человек. Его мантия была настолько чёрной, что казалось, она не отражает, а всасывает тусклый утренний свет. Она поглощала звук. Она поглощала саму реальность. На лице его застыла вежливая, выверенная до миллиметра улыбка, а в руках он держал стопку пергаментов. Они были такими идеальными, такими белоснежными, что резали глаз. Юрист. Ваймс почувствовал знакомый спазм в желудке. Хуже. Юрист из Гильдии Юристов.
— Коммандер Ваймс? — Голос был как полированный мрамор. Гладкий, холодный, без единой трещинки. — Меня зовут мистер Почерк. Гильдия уполномочила меня довести до вашего сведения новые регуляции. Касательно свидетельских показаний.
Он не пошёл — он прошелестел к столу. Движения его были беззвучны. С лёгким, едва слышным шорохом, словно падающий лист, он опустил свою идеальную стопку прямо на отчёт о похищенных курах. Ваймс смотрел на эти белоснежные листы, как на клубок ядовитых змей.