Они шагнули в утро. Анк-Морпорк выдыхал в небо привычные клубы пара, дыма, проклятий и запаха жареного лука. Возле моста через Анк торговка уже вываливала на прилавок то, что она без тени смущения называла «сосисками в булке», хотя ни один мясник не признал бы в этом мяса, а ни один пекарь — булки. Но люди брали. Это было быстро, дёшево и, если очень повезёт, не смертельно.
Но чем ближе они подходили к Улице Молчаливых Ремесленников, тем гуще становилась тишина. Она наваливалась, вытесняя привычный городской шум. Стук молотков, шипение раскалённого металла в кадке с водой, визг точильного камня — всё это тонуло, уступая место чему-то вязкому, неестественному.
Ваймс замер на углу. Он ожидал увидеть одну закрытую лавку. Может, пару сочувствующих соседей, шепчущихся на пороге. Но к
Улица была мертва.
Лавки были открыты. Двери — распахнуты. На порогах стояли их хозяева. Кузнецы, кожевники, плотники, пекари. Крупные мужчины с руками, созданными для тяжёлой работы, стояли, как истуканы, и просто смотрели. Смотрели на редких прохожих затравленным, загнанным взглядом. Взглядом, в котором не было ни гордости, ни злости. Только страх. И время от времени их глаза дёргались в сторону угла, где на кирпичной стене тускло, как глаз больной рыбы, светилась «Шепчущая доска».
Самым страшным было не то, что Ваймс видел. А то, чего он не чувствовал. Воздух не пах свежим хлебом. Не пах раскалённым железом, дублёной кожей или стружкой. Он пах только сыростью мостовой и пылью. А ещё — молчанием. А в Анк-Морпорке, как знал любой стражник, молчание всегда пахло страхом.
— Крысиные зубы, — выдохнул Ваймс.
— Сэр? — Колон нервно переступил с ноги на ногу. Ему здесь не нравилось. Слишком тихо. В его мире тишина всегда означала засаду.
— Пойдём, — Ваймс кивнул в сторону пекарни с вывеской «Свежайший хлеб от семьи Бротт».
На витрине, за безупречно вымытым стеклом, лежали булочки, идеальные, как мечта. Караваи с золотистой, потрескавшейся корочкой. Пироги, из которых, казалось, вот-вот пойдёт пар. Произведение искусства. Но перед пекарней не было очереди. Ни единого человека.
Ваймс подошёл к «Шепчущей доске». Его глаза бежали по строчкам, и с каждой из них лицо его каменело.
Ваймс молчал. Он просто стоял и смотрел на это цифровое кладбище, и в голове его стучал один-единственный молот. Это была не просто атака. Это была казнь. Холодная, методичная, с точностью хирурга.
Колон заглянул ему через плечо. Почесал в затылке.
— Странно всё это, сэр, — пробормотал он. — Вроде ж… ну… и не врут. Я вчера тут булочку брал, так корочка и правда была того… плотновата.
Ваймс застыл. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на сержанта. И в этот момент что-то с оглушительным скрежетом встало на свои места.
Он искал не того. С самого начала. Он шёл по следу лжеца, мошенника, клеветника. Какого-нибудь мерзавца, сводящего счёты с конкурентами.
Но всё было хуже. Бесконечно хуже.
Он искал не лжеца. Он искал фанатика. Одержимого. Святого инквизитора с линейкой и циркулем, который решил перекроить по ним весь мир. Он искал того, кто не просто не лжёт, а кто возвёл Правду в ранг абсолютного оружия. Того, кто использует её, как скальпель, чтобы вырезать из мира всё живое, всё тёплое, всё несовершенное, что не вписывается в его безупречные, нечеловеческие стандарты.
Как, чтоб его разорвало, арестовать кого-то за то, что он говорит правду?
— Пошли отсюда, Фред, — сказал Ваймс, и голос его стал глухим. — Кажется, мне нужно поговорить с пострадавшим.
Герр Бротт сидел на жёстком стуле для посетителей и был похож на один из своих вчерашних, непроданных пирогов — поникший, остывший и серый. Он был крупным мужчиной с руками, созданными, чтобы месить тесто и ломать челюсти, но сейчас эти руки безвольно лежали на коленях, как два мёртвых голубя.