| But every time he began talking to her, he felt that the spirit of evil and deceit, which had taken possession of her, had possession of him too, and he talked to her in a tone quite unlike that in which he had meant to talk. | Но каждый раз, как он начинал говорить с ней, он чувствовал, что тот дух зла и обмана, который владел ею, овладевал и им, и он говорил с ней совсем не то и не тем тоном, каким хотел говорить. |
| Involuntarily he talked to her in his habitual tone of jeering at anyone who should say what he was saying. | Он говорил с ней невольно своим привычным тоном подшучиванья над тем, кто бы так говорил. |
| And in that tone it was impossible to say what needed to be said to her. | А в этом тоне нельзя было сказать того, что требовалось сказать ей. |
| Chapter 11. | XI . |
| That which for Vronsky had been almost a whole year the one absorbing desire of his life, replacing all his old desires; that which for Anna had been an impossible, terrible, and even for that reason more entrancing dream of bliss, that desire had been fulfilled. | То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, -- это желание было удовлетворено. |
| He stood before her, pale, his lower jaw quivering, and besought her to be calm, not knowing how or why. | Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем. |
| "Anna! | -- Анна! |
| Anna!" he said with a choking voice, "Anna, for pity's sake!..." | Анна!-- говорил он дрожащим голосом. -- Анна, ради бога!.. |
| But the louder he spoke, the lower she dropped her once proud and gay, now shame-stricken head, and she bowed down and sank from the sofa where she was sitting, down on the floor, at his feet; she would have fallen on the carpet if he had not held her. | Но чем громче он говорил, тем ниже она опускала свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову, и она вся сгибалась и падала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если б он не держал ее. |
| "My God! | -- Боже мой! |
| Forgive me!" she said, sobbing, pressing his hands to her bosom. | Прости меня!-- всхлипывая, говорила она, прижимая к своей груди его руки. |
| She felt so sinful, so guilty, that nothing was left her but to humiliate herself and beg forgiveness; and as now there was no one in her life but him, to him she addressed her prayer for forgiveness. | Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения: а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. |
| Looking at him, she had a physical sense of her humiliation, and she could say nothing more. | Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить. |
| He felt what a murderer must feel, when he sees the body he has robbed of life. | Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. |
| That body, robbed by him of life, was their love, the first stage of their love. | Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви. |
| There was something awful and revolting in the memory of what had been bought at this fearful price of shame. | Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этою страшною ценой стыда. |
| Shame at their spiritual nakedness crushed her and infected him. | Стыд пред духовною наготою своей давил ее и сообщался ему. |
