Плохо было другое – я моментально просела. Он еще даже не приблизился, а я уловила ауру. И аура эта снова превращала меня в беззащитное существо. Будь на мне броня, она бы распалась, сделавшись пластиковой, игрушечной. Иссохлись бы железные походные сапоги со шпорами, в труху развалился бы меч. Остался бы пепел от кольчуги, ножен, кортика за голенищем… Не было силы, способной противостоять главному деймону. Рядом с ним каждый делался голым в том самом обидном смысле, когда не за что зацепиться даже внутри себя.
Хотелось пятиться назад.
Я стояла, конечно.
Одна часть меня желала рвать когти отсюда, валить на полных скоростях, другая – самая потаенная, называемая душой, – потянулась навстречу гостю. К кому-то
Я и он. Так делалось всегда, когда Вэйгард появлялся в поле зрения. Никого более, только наше общее поле битвы. Картонным стал мокрый город, настоящими остались лишь мы, коридор и кабриолет.
И взгляд глаза в глаза.
Когда Райдо остановился напротив, я пожалела, что родилась. Его было сложно выдерживать в ровном расположении духа. В «неровном» было и вовсе невозможно.
– Ты знаешь, зачем я пришел.
Этот голос мог бы ласкать мои уши. В какой-нибудь другой ветке бытия.
И во мне автоматически начала вскипать защитная энергия. Я думала, что отдала всю лаву обратно в землю и часть двигателю автомобиля? Ан нет, в моих венах осталось достаточно.
– Я знаю «почему». А вот «зачем»?
Мы оба знали «зачем».
Злой деймон – это невыносимо даже в молчании.
– Чтобы сделать… выговор, очевидно.
Я играла в «дурочку» лишь для того, чтобы не провалиться в ответную ярость сразу же. Взгляд напротив казался мне не то нагромождением стальных махин, переплетенных темной энергией, не то разделочной доской, где мне вскоре предстояло лежать.
– Никогда… Анна… Не нацеливай. Боевую энергию. На деймона.
Сказано, как ученице первого класса в школе для инвалидов. Очень медленно. С паузами и разделением фраз.
Только я не инвалид. И точно не ученица первого класса.
– Боишься потерять одного из своих?
Ничто не выдавало в Райдо гнева, но мне казалось, что подо мной от адова огня потрескивает земля. Наверное, тому, кто стоял напротив, не хотелось произносить очевидные вещи, но так было нужно. Тратить время «на пустое».
– Все деймоны подключены к единому общему ресурсу. Тебя… убьет на месте. Твоего… тоже.
Он про Алана, которого даже не соизволил назвать по имени. Так, грязное пятно от подошвы, мошка безымянная…
Лава опять поднималась во мне волной, скоро она достигнет глаз.
– Возможно, однажды мы это проверим.
Ал бы меня сейчас поддержал, где бы он ни был, этот Ал. Скорее всего, он остался за пределами временной петли, которую создал для разговора Вэйгард. Но эта самая «безымянная мошка» умела оставаться со мной в команде до конца, и пошла бы на смерть, если бы так было нужно.
Я никогда не сдавалась. Даже тому, кому где-то глубоко внутри очень хотелось. Особенно ему.
– Я. Сказал.
Эти два слова упали на ровную водную гладь двумя тяжеленными булыжниками и создали невидимые круги. Качнулось пространство.
«Ты. Поняла».
Ну, уже нет.
– То есть, я буду просто стоять и смотреть, как какая-то… тварь… отсасывает жизненную энергию у суицидника, да? Последние её капли?
– Да.
– Нет! – Я все-таки начала срываться. – Для вас что, вообще законов не существует? Можете делать все, что хотите?!
– Каждый деймон знает, что он может делать и чего не может.
– Значит, это он может, это разрешено. – Мне вспомнились полы мокрой юбки, обвивающиеся вокруг тонких лодыжек, пустой взгляд девчонки, с обожанием глядящий лишь на воду. На бесконечную небесную любовь где-то за ней, когда заполнятся легкие. – Еще раз увижу такое – ударю.
Он знал, что я ударю. Я знала это тоже.
– И ты мне никто, чтобы раздавать ценные указания…
Райдо опустил голову. Он не любил неповиновение, ненавидел его. И сейчас натыкался на столь открытую его форму, что мне сделалось физически плохо. Пока голова поднималась назад, Я вдруг поняла, что не нужно мне было противостоять, не нужно было так открыто. Правильнее было промолчать, просто сказать «поняла», выдавить себя это слово, даже если собственное горло поросло шипами и колючками. И уж точно не добавлять слова «ты мне никто» …
Стало ясно, что нужно извиниться, сделать это прямо сейчас, пока еще поздно не совсем, пока крошечный шанс на милость еще остался. Потому что в эту бесконечно долгую секунду я стояла на самом краю. Прямо сейчас Вэйгард мог увлечь меня вдаль по этому самому коридору и сформировать для меня отдельную реальность с бесконечным течением времени. Там он заставил бы меня страдать и принимать себя, даже не касаясь, он соткал бы для меня персональный ад в двадцати разных вариантах. И та бесконечная жизнь, застрявшая в одной секунде этой, крутилась бы фильмом на сломанном проекторе.