Мой напарник пытался быть оптимистичным.
Но то были мои утра, мои чашки кофе. Любование рассветами, дневные мысли, идеи, настроения, вечерние посиделки у домашнего камина с вином. Гробницы съели их, отняли у меня безвозвратно. И было обидно. Я редко ныряла, но тут почти мгновенно съехала в тоску. Жаль разменивать жизнь на пустое, и пусть она у нас длиннее, чем у обычных людей, пусть мы умеем перезаряжаться. Я расклеилась, как девчонка.
– Эй, – пытался подбодрить Алан, – ты не одна их потеряла, мы потеряли их вместе.
Точно. Даже горе не так обидно, когда делится на двоих. Но все же.
Я выгребла, наконец, осколки, которые лежали в карманах и давили на бедра. Эти осколки гробницы, когда раздался взрыв, приклеились к нам – к волосам, к одежде. Потому как гнали мы оттуда, не останавливаясь, убирать артефакты взялись уже на заправке, когда пересекли черту. И не выкинула я их лишь потому, что на некоторых отчетливо просматривались старинные письмена – филигранная работа мастеров-камнерезов. Не знаю зачем сохранила – мусор. Но на нашей одежде этот мусор прожег кислотные дыры, хорошо хоть не повредил кожу. Вот ведь редкая дрянь. Сложу в сейф, когда-нибудь достану, чтобы рассмотреть.
Пока я думала об этом, сидя в кресле лицом к Алану, тот аккуратно коснулся моего плеча. Без слов кивнул туда, куда смотрел. На оракула.
Я развернулась.
У нашей привередливой статуи светились глаза. Открытые глаза, глядящие прямиком на кучу осколков.
Какое-то время в кабинете царила тишина, которую умница Алан не брался нарушать, знал, что я с гномом-птицей общаюсь аккуратнее и точнее. У меня же кожа опять покрылась мурашками. Оракул смотрел на осколки жадно, они однозначно представляли для него какую-то ценность, кто бы мог подумать. Хотя не удивительно, ведь куски саркофага содержали столько пластов информации, что в ней можно было блуждать сознанием веками.
– Забирай, – сказала я тихо, – если нравятся, они твои.
И изумилась, когда гном перевел взгляд на меня – он редко, почти никогда не смотрел в глаза.
– Мы ходили, чтобы добыть оставшиеся две руны, но все равно не добыли.
Я вздохнула. Взгляд оракула был непонятен – он перевел его обратно на осколки, и те начали таять один за другим. Статуя принимала подношение. Вверх от каждого кусочка теперь поднимался черный дым, который складывался в общий неясный пока рисунок. Делался все плотнее, начинал отливать красным – то была энергия мертвых, неприятная даже теперь. Когда исчез со стола последний камешек, рисунок из дыма стал отчетливым, а после разделился на два. Точнее – на две. На две руны.
– Мать моя женщина… – прошептал Алан оторопело.
Руны мертвых. Две последние из ряда активаторов. Вот они какие, оказывается… Я запоминала их жадно, резко – заработал, как никогда ясно и быстро, мозг, включилась в максимально эффективный режим память. И на задворках забрезжила радость – мы сходили не зря, мы их получили! Да, таким вот странным путем, но ведь добыли!
Когда черный дым рассеялся, когда оракул снова уснул, сделавшись умиротворенным, Ал спросил:
– Ты успела запомнить?
– Конечно. Теперь у меня есть все… Все пять! Осталось только понять последовательность…
– Ничего себе! – Мои волосы ласково потрепали. – Ты знаешь, что твоя голова теперь самое ценное, что есть в округе?
– Она и раньше была.
Я впервые за этот вечер улыбнулась. Куда-то испарились печаль и усталость.
А после мы какое-то время молчали, потому что слов не находилось.
В кабриолете мы сидели, глядя на небо, – распогодилось, высыпали звезды. Да уж, за четыре-то дня.
– Хоть дождя нет.
Алан вытащил одну из своих коричневых сигарет. Закурил, затянулся. Я подумала достать из сумки свою фруктовую курилку, но не стала, мне до сих пор нравился просто воздух. Свежий, живой, пропитанный запахами.
– Ты тоже голодная?
– Угу.
Мы проснулись рано утром где-то далеко, после неясно сколько блуждали посреди усыпальниц и теперь ощутили, что зверски проголодались.
– Куда поедем ужинать?
– Ты выбираешь.
Я всегда перекладывала эту роль решать по поводу ужина за нас двоих на Алана, тот и не спорил.
– Тогда в «Охо».
– Почему?! «Охо» – одно из самых пафосных и дорогих заведений города. Неоправданно, причем.
Возмущение мое не касалось денег – их было достаточно. Просто не хотелось отдавать их впустую, когда счет из любого кафе мог быть раз в пять дешевле.
Но Ал был непреклонен, курил спокойно, тоже до сих пор наслаждался тем фактом, что мы вернулись, и вернулись не зря. Получили-таки наши руны, хоть и слили сто часов в небытие.
– Оправданно, – возразил он, – сегодня нам нужны именно они. Хотя бы потому, что всегда удивляют подачей того, что ты не ожидаешь увидеть. А нам требуются хорошие впечатления под вечер.
– Но мы выглядим как бездомные.
– Отлично. За те деньги, которые мы отдадим за вход, нас впустят в любой одежде.
– Она в дырах. И в бетонной пыли Кураста…
– Им по барабану.
– Не напоминай про барабаны.
– Ладно. И еще их «перегородки» …