Тогда Алан поворачивался и, продолжая гундеть старинный душедробильный мотив, качал кулаком – мол,
Я была бы рада, но меня мутило от этих нот.
«Зажми уши», – вот что показывал мне Алан жестами, – «и шагай за мной»
Я шагала.
Проблема заключалась еще в другом – мы пересекали временные пласты. Много разных эпох, моментов, смертей, захоронений. Казалось, еще чуть-чуть, и мы сами заплутаем в веках, в чужих прошедших битвах. Чудился несуществующий дым факелов и далекий плач – от этой смеси делалось только хуже.
И никак не находилась нужная гробница.
Мы бродили меж ними очень долго, у меня начала уставать спина, болеть голова. Я видела, как один восход сменял новый, как полыхала синька заката. Серые раскрошенные камни подсвечивались то розовым, то золотым, но красивее от этого не становились. Из Кураста хотелось сделать ноги. Каждое захоронение как плоская четырехугольная пирамида со входом. И по несколько дрожащих теней у каждой.
Страшно сделалось тогда, когда у Ала начал садиться голос.
Сколько прошло – сутки, двое? На деле наручные часы показали бы, что мы топтались по Курасту не более часа, но время тут завивалось в спирали.
– Где нужная? – шептала я, теряя терпение.
Остановившись, напарник достал из кармана листок. Одной рукой он продолжал колотить в ненавистный бубен, второй распрямил бумажный квадратик, показал мне рисунок на нем. Передал мысленно:
«Мы ищем гробницу Тутламмона. На ней символы по бордюру, видишь?»
«Они могут быть разрушены», – отозвалась я с помощью телепатии. И поставила на автомат дистанционный процесс восстановления связок Алана. Тот благодарно кивнул и затянул песню громче.
Черт, нам срочно нужно ее найти. Изредка тени все-таки чуяли нас, приближались все ближе, останавливались на некоторое время, слушали песню, после вновь начинали преследование.
Теперь усыпальницу Тутламмона мы выискивали вместе.
Одна пирамида, вторая, третья, десятая… У каждой узор перед входом, иногда даже утопленный на метр в землю лабиринт. Тут можно блуждать вечно. Я знала, что, когда все завершится, когда мы вернемся, я Алану задницу наколочу за эту песню. Несмотря на то, что она нас спасала, все равно наколочу. Богиня Зарайя, я эти звуки буду помнить вечно. Чужое тело на носилках, саван, чадящие палки; синий свет закатного неба. И вечную скорбь.
Ал ощутил мои намерения кожей, повернулся, пожал плечами –
«Договорились», – сообщила я одними глазами ехидно.
И в этот момент – слава рассвету, который, кажется, был уже не первым, – я наткнулась на искомый бордюр.
– Это она! – прошептала одними губами.
Справа от нас, выше остальные. И да, часть символов, изображенных на рисунке, обвалилась.
Внутрь за нами тени не вошли – и то хлеб. Прекратил, наконец, петь Алан, и ненадолго я вздохнула свободнее. Ненадолго, потому что в усыпальнице мне не нравилось. Нет, мне не нравилось и снаружи, но внутри давило откровенное ощущение не просто тревоги – опасности.
Старинные каменные стены. Чтобы разогнать мрак, Ал вытянул из лежащего у стены скелета кость, обмотал ее тряпицей, которую взял там же, и подул. Вспыхнул огонь, и напарник теперь продвигался вперед с костью-факелом.
– Никогда тебе руки больше пожимать не буду, – передернулась я.
– Надо же, какая цаца. Не знал, что ты брезгливая.
Он и сам, между прочим, был брезгливым, когда нужно было вытащить из блюда кусочки плесневого сыра размером с крупинку творога.
Хорошо, что здесь можно было говорить. Правда разговор наш, как и зажженный огонь, не нравился обитателю этого места. Ему самому или же его духу. Земля под ногами двигалась.
– Что-то здесь не то… Чувствуешь?
– Здесь везде что-то не то, – скривился Ал.
Мы знали одно, нужно отыскать саркофаг, считать с него руны, если они там есть, и убираться отсюда как можно скорее.
Чем бы ни являлось это место, живых оно не любило. Здешние стены стояли в нетронутом покое веками, и шорохи, звуки и шаги раздражали пространство. Начинали крошиться камни, изредка сыпалась с потока пыль. Но меньше всего мне нравилась «живая» земля. Не должен вот так волнами шевелиться древний пол, ничего хорошего это не сулит.
– Давай быстрее, а?
Мы шли по узким коридорам, и чем глубже уходили, тем яснее становилось, что возвращаться нужно будет через портал. Придется соткать его прямо здесь – обратную дорогу с «песней» и бубном я не выдержу. Я этот бубен самолично после сожгу.
В последней комнате он и стоял – саркофаг. Здоровый, бетонный, тяжелый. И да, по его стенкам шли письмена. Вот только рун среди них не было.
– Это же она, – шептал Алан, – гробница Тутламмона… Я не мог ошибиться.
Он водил костяным факелом взад-вперед, силясь прочитать старинные послания.
– Их там нет…