Про «столько» я поняла, когда откусила еще раз. Если в одном месте корочка была очевидно цитрусовой по вкусу, то чуть левее или правее становилась грушевой, потом вишневой…
– Богиня Крайди, это же шедевр! Ты должен открыть свою будку на колесах по продаже таких…
– Ну уж нет, это только для своих.
– Тогда кулинарную школу. Не может такой рецепт почить в недрах твоей памяти. Его надо увековечить.
– Чтобы я учил олухов магии? Уволь…
Алан был верен себе. Иногда он творил гениальные вещи, считая их вполне обычными. Я же поняла, что теперь буду выпрашивать этот зефир так часто, как смогу. Шоколад внутри был чуть влажным, пористым, похожим на утыканное вишневыми дольками пирожное.
Боги, а я предполагала, что попробую сухую меренгу, невкусную и сыплющуюся, как остов старой бабки. А тут… Даже жаль, что десерта только два – каждому по одному. Но своим, смаковав его до самого конца, я наелась.
Настало время чая, им занялась я.
Алан же, скомкав салфетку и бросив её в костер, попросил:
– Не оборачивайся пока.
– Угу.
Раз уже ужин наш был необычным, то и чай я приготовлю заговоренный искорками теплой нежности. Как раз для такого вечера.
Что-то шуршало сзади – Ал мастерил «нечто». Что-то достал из багажника, что-то привязывал, что-то тащил по траве, по чему-то стучал топориком. Закончил как раз тогда, когда я разлила чай в две походные кружки, отставила на соседнее бревно остывать.
Очередной закат снова сменил робкий восход вдалеке. Здесь утро и вечер ласкали друг друга, существовали вместе. День спал, ночь бодрствовала.
– Ура, все готово. Можно смотреть!
Не знаю, нужна ли была нежность в чае, но она сама собой родилась в душе, когда поняла, что именно смастерил для меня друг – качающиеся качели. Использовал два растущих рядом ствола, натянул меж ними веревки, соорудил конструкцию, которую покрыл сеткой. Даже матрасик где-то раздобыл и бросил две плоские подушки.
– Волшебно!
Держалось это все, судя по всему, на крепящих заклятьях, но держалось прочно, очень хорошо. И я, забыв о чае, плюхнулась на место слева. Лепота! Крон у этих стволов не было, и ничто не закрывало вид на небо; меня затопило счастье.
Алан прилег рядом, счастливо выдохнул.
– Хорошо, да?
– То, что нужно.
Слышно было, как трутся о крюк веревки, как чуть-чуть поскрипывает лежанка. Плавала она мягко, как лодочка, – качалось сверху усеянное бриллиантовыми звездами небо.
Я улыбалась.
Спросила шутливо:
– Будешь ли ты, Алан Станислав Корс, моим законным партнером по качанию на следующие пятнадцать минут?
Ал напыжился, сделал вид, что размышляет, затем серьезно выдал:
– Всяко.
И мы рассмеялись.
Про одно мифы не лгали – местные созвездия лечили душу.
Я уже накануне предчувствовала, что этот поход мне не понравится, ошиблась я только в одном – в том факте, насколько сильно он мне не понравится. И речь, конечно, не о вечере у костра, а о самом Курасте, куда мы выдвинулись утром.
Еще не рассвело, когда меня растолкал Алан, сунул под нос самодельный барабан-бубен на кожаном ремне (когда он его смастерил?), попросил:
– Покрой его рунами забытья. Ремень тоже.
– Зачем?
– Потом поймешь.
– Потом я забуду спросить.
– Очень смешно. На нас как раз нужно будет поставить щит «ясной памяти».
Рассвет только брезжил; я взялась за работу. Трава за ночь покрылась инеем, бока палатки блестели от кристалликов льда. Изо рта валил пар. Я же кропотливо высекала самую сильную вязь, которую знала – кожа ремня едва заметно дымилась. Жаль было покидать теплые «дутые» одеяла, но Ал был категоричен – помотал перед моими глазами боксом с песком, где розовых песчинок была теперь добрая половина.
Теперь мы шли по городу мертвых.
Алан пел, бил палкой в барабан и тянул столь заунывные звуки, что кожа моя покрывалась не гусиными пупырышками, а пупырями размером с арбуз – так, по крайней мере, казалось. Давно остались позади разваленные ворота входа; теперь по краям плыли невысокие гробницы.
План напарника стал мне ясен только теперь. Заунывная песня – тяжелая и мрачная – тормозила приближение к нам полупрозрачных темных теней. Мертвых душ. Они, слушая её, что-то вспоминали – что-то свое, что-то им важное.
Мне же казалось, что мы несем погребальные носилки. Крытый тканью погост, который собираемся позже поджечь.
Баллада «проводов» – вот что тянул Ал низким голосом. И те, кто свои проводы не увидел, кто был уже на тот момент мертв, погружались в воспоминания, которые не застали живыми. Слушали, застывали на месте.
Руны забытья и мой щит работали совместно – тени путались в звуках, теряли цель, временно переставали видеть нас, но мы отчетливо видели их. Длинные, покачивающиеся в ритм глубокого биения барабана.
Рассветом здесь называлось едва заметное золотистое марево; дорожки Кураста, поросшие невысокой травой, пробившейся сквозь камни, оставались темными. Плыли по бокам невысокие усыпальницы, в чьи входы не хотелось даже смотреть.
Песня эта меня коробила.
Изредка я скрежетала зубами, передергивалась и шептала:
– Повеселее ничего в репертуаре нет?