Вся ее жизнь казалась ей сейчас бесконечным переплетением усталости, отвращения, изнурительной работы ума. Ей надоело все время думать об одном и том же. Мысли кружились в голове, словно ослик, вращающий каменное колесо жернова. Открылась дверь, и появился отец в халате, небритый, с отчаянием в глазах. Это должно означать, что он страдает. В точности так же он выглядел после смерти Эмильенны. Какая комедия! Он уныло пробормотал что- то в знак приветствия. Анна даже не повернулась в его сторону. Не осмеливаясь поцеловать ее, он нахохлился и сел за стол с видом наказанного школьника. Луиза принесла ему газету, которую купила по дороге. Он положил ее рядом с тарелкой, даже не развернув. Анна налила ему кофе, и он порывисто поблагодарил ее:
— Спасибо, Анна, моя милая.
Взглядом он умолял ее о прощении. Но у нее это вызвало лишь тошноту. Она не могла простить ему того, что он убил в ней нежность. Это он сделал ее жестокой, бесчувственной, навсегда очерствевшей. Теперь между ними уже не будет ничего — одно лишь бесконечное молчание. Он пил и ел, а она не понимала, как он может даже думать об еде.
Когда он допил кофе, она с холодной злобой налила ему еще. Неужели Лоран все еще спит! До чего же он безответственный! Пойти разбудить его? А стоит ли? Через какое-то время он все же появился на пороге, привлеченный, наверно, запахом горячего кофе. Длинные волосы висели у него вдоль щек. Он тоже был небрит.
— Доброе утро, Анна. Доброе утро, Пьер.
Он сел, не дожидаясь, пока она нальет ему кофе. За столом снова воцарилась тишина, тяжелая, душная. Лоран протянул руку за газетой.
— Есть что-нибудь о пожаре? — спросил он.
— Не знаю, — едва слышно ответил Пьер.
Лоран развернул газету, сверху вниз пробежал глазами по странице и воскликнул:
— А, вот! «Пожар в издательстве «Гастель». Вчера, около часу ночи, в здании издательства внезапно вспыхнул пожар...»
И продолжал монотонно читать дальше. Избитые фразы следовали одна за другой: «Благодаря быстрому вмешательству пожарных... Причину пожара до сих пор установить не удалось... По некоторым утверждениям, речь может идти о коротком замыкании... Однако возможность злого умысла отнюдь не исключается...»
Анна вспомнила слова Марселя:
«Это явно сделал кто-то из своих!». Она смотрела на этих двух тунеядцев, сидевших с нею за одним столом, и раздражение ее с каждой минутой возрастало. Она встала и вышла на кухню — пусть посидят одни.
— Я иду за покупками, — сказала Луиза.
— Нет, — сказала Анна, — я схожу сама.
Она взяла сумку и с явным облегчением вышла на улицу.
Когда она вернулась, отец и Лоран все еще обсуждали что-то в гостиной. По-прежнему небритые. Сосредоточенные. Атмосфера безделья, как в воскресенье.
— Дайте же, наконец, Луизе убрать гостиную, — сказала она.
Мужчины встали. Но так, словно подошвы у них налиты свинцом. Зазвонил телефон. Звонила мадемуазель Моиз. По поручению мосье Куртуа. Он просил приехать в половине четвертого в Пантен, чтобы посмотреть на месте, как там расположиться.
— Я приеду, — сказала Анна.
Она прошла к себе в комнату. Лоран пришел за ней следом.
— Что это с твоим отцом? У него такой мрачный вид!
Она помедлила.
— Он потерял свое место, — тихо проговорила она наконец.
— Что? В книжном магазине?
— Да.
Он поморщился.
— Жаль! Боюсь, что в его возрасте он больше ничего не найдет.
Нет, это совсем уж невыносимо: жалеть человека, потому что так принято.
— Не желаю я больше слушать избитые фразы, — резко сказала она. — Ты жалеешь моего отца, потому что он остался без работы! А сам разве не радуешься, что потерял свою? Теперь ты можешь поздно вставать и лодырничать весь день! Это же твоя мечта! Тебе этот пожар только на руку!
Он пожал плечами.
— Ну что ты говоришь? Я опять впрягусь, как и все, чуть только дело наладится!
— Ну, конечно, тебя бы больше устроило, если бы сгорел и склад в Пантене, — сказала она, сверкнув глазами.
Он рассмеялся.
— Не будем говорить о чудесах! Во всяком случае, таскаться туда каждое утро не так-то весело! Не меньше сорока пяти минут на метро. Придется вставать на рассвете!
— Никто не заставляет тебя это делать!
— Нет, Анна, ты заставляешь.
— Ах, значит, я!.. Ты свободен! Бросай свою работу! И начинай прежнюю жизнь!
— Нет. Ведь я люблю тебя, Анна. Я поеду с тобой в Пантен или на край света, ты это прекрасно знаешь!
Он хотел обнять ее, но она резко высвободилась и вышла из комнаты. Затем прошла в гостиную и села за вышиванье. К ней подошел отец, держа в руке какую-то бумагу. Он был уже одет и выбрит.
— Посмотри, — сказал он, — вот что я ей написал.
— Кому?
— Мадам Редан... Письмо... Я не хочу его отправлять, пока ты не прочтешь...
— Ну, это уже слишком, отец! Ты понимаешь, о чем ты меня просишь? Ты взрослый человек и сам прекрасно знаешь, что нужно ей сказать!
— Да, да, — пробормотал он расстроенно.
А она снова взялась за вышивание. Через минуту Пьер тихо произнес:
— Значит, послать его так, как есть?
Она не ответила.
— Сейчас и отправить? — спросил он еще.
