Я съедаю столько, сколько могу, а мужа с моряками все нет. Обитатели дома ложатся спать, но Николай Исаакович до сих не вернулся. Если бы я только знала несколько слов на языке квилетов! Если бы я только знала, как сказать «где» и «муж», этого было бы достаточно. Какие слова могли бы прозвучать в их ответе? Их мне тоже надо знать. Может быть, «хорошо». Наверняка — «вернется». «Скоро будет дома» — то, что мне хотелось бы услышать.
Я сворачиваюсь клубочком на нашем коврике, стараясь согреться, чтобы заснуть. Натягиваю наше старое одеяло, хорошее старое одеяло, до самого горла и закрываю глаза.
На берегу собралась толпа. Приближаются три челнока, оставляя за собой длинный серебристый след. Это возвращается Николай Исаакович с остальными? Я бросаю хворост, который несу, и бегу к толпе.
Первый челнок пристает к берегу. Мужа в нем нет. Но зато оно наполнено всякой всячиной. Корзинами, коробами, пузырями и свертками, обернутыми ветвями и листьями. Квилеты начинают выгружать добро. Во втором челноке мужа тоже нет. Зато там есть американец. Его всегда легко определить по рыжим волосам, даже издалека. Когда лодка причаливает, он берет короб, должно быть, полный, судя по тому как он его держит. С этим коробом он идет по воде к берегу.
Я смотрю на третий челнок. Мужа нет и там. Но в нем сидит колюж, одетый в черно-зеленую шинель без пуговиц. Она свисает у него с плеч.
— Где мой муж? — кричу я Джону Уильямсу. Он ерзает и перехватывает тяжелый короб.
— Увы…
— Он мертв?
— Нет-нет-нет, — тянет американец. — Он жив… волею Господа.
Из третьего челнока вылезает плотник Курмачев. Он идет к нам через прибой.
— Госпожа Булыгина… колюжи увезли его. Он тяжело дышит, словно лазил по горам.
— Куда?
— Мы были на севере.
— Почему?
Короб в руках американца раскрашен и покрыт резьбой. Покрывающие его ракушки блестят, как кусочки льда. С моей стороны вырезано лицо с острыми зубами и выступающим челом.
— Мы не знаем, — отвечает он своим монотонным голосом. — Это за много верст отсюда, на широком песчаном берегу. Там нас ждали какие-то другие колюжи.
— Его ранили?
Курмачев отвечает:
— Никого не ранили. Колюжи дали нам все это, — он кивает на короб и остальное добро, что переправляют на берег. — И забрали капитана.
— Это был обмен, — говорит американец.
Я перевожу взгляд с одного на другого. Надеюсь найти доказательство того, что я не все услышала — какое-то объяснение, уточнение. Он же вернется? Но нахожу лишь подтверждение их слов. Моего мужа снова увезли от меня.
— Они оставили его пальто, — добавляет Джон Уильямс.
— Госпожа Булыгина… — говорит Курмачев, протягивая ко мне свою старческую руку.
— Оставьте меня одну, — говорю я, отбрасывая его руку, и едва произношу эти слова, как понимаю, что я и есть одна и мне нет необходимости об этом просить.
Когда ночные звуки дома затихают, я пытаюсь понять своего мужа. Я не могу сбрасывать со счетов его намерения, его заботу обо мне и ребенке. Но неужели он ничему не научился за те несколько месяцев, что мы живем с колюжами? Иногда он доводит меня до изнеможения! Он просвещенный, но в то же время, когда дело касается колюжей, его здравый смысл ему отказывает. Что-то не дает ему понять наше положение и людей, которые нас приняли. Разве стал бы он в Петербурге залезать в кладовую дома, куда его пригласили в гости, и брать все, что придется ему по нраву, а потом негодовать, если хозяйке вздумается возразить? Неужели он такого низкого мнения о колюжах, что считает, будто подобное возмутительное поведение здесь приемлемо?
Что мне теперь делать? Он нужен мне. Без Маки, без Тимофея Осиповича мне некого попросить вернуть его. Отвезти меня к нему.
Грядущие месяцы тянутся, как змея в траве. Я молюсь, чтобы поскорее пришел корабль. А вдруг он не придет? Тогда мне придется рожать здесь. Кто будет кормилицей? Женщины здесь сами кормят своих детей. Смогу ли я? Чем младенцы занимаются целыми днями? А вдруг мой все время будет плакать? Колюжки ведь мне помогут — правда?
А вдруг они возненавидят моего ребенка? Вдруг он заболеет? Вдруг родится больным?
Как я вообще буду работать? У меня здесь ни матери, ни сестры, кто позаботится о моем ребенке, пока меня нет? Или я буду одной из тех женщин, вынужденных тащить ребенка вместе с корзиной, пробираясь через поваленные деревья и торчащие из земли корни туда, где я должна собирать моллюсков или кору? Эти женщины двигаются, как древние черепахи, медленно, осторожно, не обращая внимания на свою ношу. Может быть, усатый тойон даст мне поблажку?
Я складываю руки на животе. Огонь трещит и свистит. Над ковриком висит дым.
Может быть, мне не придется рожать здесь. Наверняка корабль придет первым. Время года как раз подходящее. Возможно, мы окажемся дома, в Ново-Архангельске, задолго до родов.
Эта перспектива наполняет меня равным ужасом. Кто поможет мне там? А вдруг ребенок родится на корабле? По крайней мере, в домах колюжей полно женщин вроде меня, женщин старше меня и молоденьких девчонок, всегда готовых потискать новорожденного, осыпать его лаской и поцелуями.
