То место внутри меня, которому отчаянно нужна поддержка, принимает его слова. Хотя я все еще мечтаю, чтобы мать была здесь, он рядом, и все, что надобно сделать, мы сделаем вместе.
После обеда я наконец узнаю, как кора превращается в мягкое волокно, из которого колюжи ткут одежду и покрывала. Отмокающие в соленой воде свертки мы раскладываем на плоских камнях. Развязываем их и частично разворачиваем.
Я работаю с женщинами из своего дома. У каждой из нас в руках молоточек из пористой внутренней кости кита — как и предвещал Маки несколько недель назад. Мой очень легкий, но, проведя большим пальцем по его бороздкам, я чувствую, какой он прочный. Этими молоточками мы отбиваем кору на плоских камнях. Она становится все тоньше, бороздки делят ее на волокна. Я не поднимаю глаз из страха ударить по пальцу.
Оттого что мы стучим по ней, кора нагревается, начинает пахнуть картошкой и соленой водой. Волокна становятся податливыми, как шелк. Я слежу, как женщины располагают свою кору, и повторяю за ними. Я отбиваю свою полосу коры снизу доверху, разделяя ее на нити длиной с мои волосы, а потом и длиннее. Дойдя до конца и отделив все волокна, я вслед за остальными женщинами оборачиваю нити вокруг растопыренных пальцев, чтобы сделать из них моток.
С этой работой я справляюсь лучше, чем со всем, что поручали мне колюжи до этого. Полученные мною нити похожи на шелк для вышивания и так же поддаются сматыванию.
Женщины переговариваются, повысив голос, чтобы их слышно было за стуком молоточков. Я настораживаюсь, когда краем глаза замечаю, что одна из них поглядывает в мою сторону. Она говорит обо мне? Многие смотрят на меня, потом возвращаются к своему занятию.
Через некоторое время у меня начинает болеть голова от непрестанного стука и громких голосов. Тошнота все усиливается. Мне нужно уйти отсюда. Я бросаю молоточек и убегаю.
Позже я стою на коленях за кустами, сомневаясь, что смогу вернуться. Я слизываю каплю воды с широкого листа, смакуя холодную жидкость. Что сказали обо мне женщины? Они поняли, почему я убежала?
И тут я слышу крики. Один из голосов принадлежит мужу. Я бегу обратно по тропе.
Муж стоит в кругу мужчин возле домов и орет на всех. В его руках шерстяное одеяло. Оно волочится по грязи. Рядом рыдает новобрачная — дочь усатого тойона, — а женщины, с которыми я молотила кору, пытаются ее успокоить.
— Коля, — окликаю я, — что происходит?
— Эти дикари, — кричит он. — Они пытаются забрать у меня одеяло.
Я смотрю на одеяло. Белое, отделанное черными и голубыми полосами. С нарядной бахромой по краям. Я никогда его прежде не видела. Бровастый пытается его выхватить, но муж загораживается от него плечом и отводит одеяло в сторону.
— Где ты его взял?
— Она дал а, — кричит он, показывая на плачущую женщину.
— Что случилось с нашим старым одеялом?
— Ничего с ним не случилось. Но оно старое. Изношенное. Нам нужно новое.
Я смотрю на новобрачную, с плачем прижимающуюся к женщинам.
— Но это, кажется, ее одеяло.
— Ты на чьей стороне? — плюется он. — Я ее спросил. Сказал, что мне нужно это одеяло. Для тебя. В твоем положении. У нее их полно.
— Коля, нет! — кричу я.
Произошло ужасное недоразумение. Конечно, у нее полно одеял. Она только что вышла замуж. Это одеяло — подарок на свадьбу. А может, оно входило в приданое.
— Она согласилась, — настаивает он.
— Она тебя не поняла.
— Нам нужно новое одеяло. Они должны дать нам новое одеяло.
Он должен его вернуть.
— Коля, мне не нужно новое одеяло. Мне и без него хорошо.
Он выглядит так, будто я дала ему пощечину.
— А как же ребенок? Ты вообще думаешь о ребенке?
Я не прекращала думать о ребенке. Ни на секунду.
— Коля, пожалуйста. Верни ей одеяло.
Мужчины попятились, но следят за каждым его движением. Бровастый тяжело дышит. Он напряжен и готов наброситься при малейшем поводе.
— Коля! — жестко кричу я.
Он бросает покрывало, и оно падает в грязь.
— Я сделал это для тебя, Аня, — восклицает он. — Для тебя и для ребенка.
Растолкав всех на своем пути, он исчезает на тропе, ведущей в лес.
Стемнело. Я не видела ни мужа, ни других моряков после того злосчастного случая днем. Новобрачная подняла свое одеяло из грязи и скрылась в доме, остальные женщины последовали за ней. Я убежала в лес, захваченная новой волной тошноты. Меня стошнило, после чего я долго сидела на старой коряге.
Осмелившись наконец вернуться к домам, я стала искать мужа. Но не смогла найти ни его, ни старого Курмачева с Джоном Уильямсом. Я подумала, что это обнадеживающий знак. Возможно, все успокоились. Возможно, их отправили работать.
По прошествии нескольких часов эта мысль стала казаться менее здравой. Уже слишком темно для работы. Куда они могли уйти? В доме царит тишина. Люди оглядываются на меня, сидящую на своем обычном месте, потом отводят глаза.
Подают вечернюю трапезу. Два куска рыбы с крошечными печеными корешками. Впервые за сегодняшний день я чувствую голод. Корешки волокнистые, обугленные по краям. Они горькие, но я нахожу их вкус приятным.
