Анна среди индейцев полностью

Без мужа моя тошнота усиливается, и в такие минуты я иду к морю. Холодный морской воздух помогает мне о ней забыть. У него есть качество, противоречащее его природе. Он кажется густым и мягким, словно его можно взять в руки и придать такую форму, которая поместится в кармане. Он кажется крепким, однако я знаю его физические свойства. Он — ничто.

Я стою на берегу возле того места, где встречаются река с морем, и дышу морским воздухом, когда слышу, как меня зовут по имени.

— Ада! — до меня долетает мужской голос.

Это Холпокит. Он идет ко мне со стороны домов и машет рукой, чтобы привлечь мое внимание. С ним девушка.

Камни, что лежат выше на берегу, хрустят у них под ногами. По мере приближения их отдаленные голоса звучат громче. Холпокит сияет.

Но я едва замечаю его. Моим вниманием завладевает девушка.

Колюжка Клара.

На ней платье из кедровой коры, такое новое, что топорщится на поясе. Ее волосы обрезаны. Теперь они падают ей на плечи, длины едва хватает, чтобы их подвязать. Одна непослушная прядь лезет ей в лицо. На ногах у нее мягкая коричневая обувь из шкур. Когда они приближаются, она усмехается и говорит:

— Вакаш.

Я тоже пытаюсь усмехнуться.

— Вакаш, — отвечаю я. Она смеется.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. Она должна быть с царем и чалатами. С Марией.

— Ада, — произносит она, потом говорит что-то еще. Когда она умолкает, я улыбаюсь, но она видит, что я ничего не поняла.

Холпокит говорит:

— Китаксасдо, вивисатсопат. Тиксвалисдок ало лобаа[59].

Затем он поворачивается и идет по направлению к домам. Когда он делает несколько шагов, колюжка Клара хватает меня за руку и тянет.

— Куда мы идем?

Она что-то произносит, но не вакаш. Я иду с ней.

Копать корешки — такой же монотонный труд, как таскать воду или собирать хворост. Сидя на корточках на сырой земле, я переворачиваю комки земли, передвигаясь по лугу в бледных солнечных лучах раннего лета. Хотя мне выдали специальный инструмент, я по примеру колюжки Клары и остальных женщин вытаскиваю каждый корешок руками. Под ногти забивается грязь, и, когда они ломаются, я снова берусь за выданное мне орудие. К полудню становится жарко. Колеблется трава, жужжат насекомые, воздух неподвижен. От слепящих красок ярко-зеленого луга меня охватывает жгучее желание оказаться в сумрачной тени леса. Корзины наполняются медленно.

Корешки, что мы выкапываем, принадлежат тем же коричневым лилиям, заросли которых окружали мой дом в Ново-Архангельске прошлым летом. Их головки столь соблазнительно клонились от доносившегося с моря бриза, что я пыталась помочь им расти, выдирая сорняки, поливая их, когда земля казалась слишком сухой, что благодаря дождю случалось нечасто. Их век был так короток.

Я не знала, что корешки съедобны. Если бы мне это было известно, мы бы их ели. Я могла бы испечь с ними пирожки. Белые гроздья, меньше испанской картошки, которую я ела у Маки, разваливаются на мелкие кусочки, как печенье.

Раз мы уже на лугу, мы выкапываем и другие коренья. Колюжка Клара показывает мне растение с длинными корнями, прямыми и тонкими, как гвозди, забитые в землю. На то чтобы выкопать их, уходит гораздо больше времени.

Когда она показывает мне, что делать, на нее набрасывается маленькая девочка и принимается играть с ее волосами, щекотать, тайком брать ее инструменты, покуда колюжка Клара не вскакивает, пытаясь ее схватить. Девочка с визгом отбегает. Но вскоре возвращается и помогает копать длинные корни. Свежевыкопанную землю она бросает в Клару, но так, чтобы та до нее не долетала. Клара не обращает внимания.

Вернувшись домой, мы моем коренья и на некоторое время кладем в угли. Когда они пропекаются, от них исходит ореховый аромат, от которого меня заново охватывает тошнота. Я убегаю туда, где играют дети.

Они сидят вокруг кучи папоротника. Один мальчик делает глубокий вдох, потом берет лист.

— Пила, — говорит он и отрывает одну пластину. Потом повторяет: — Пила, — и срывает еще одну.

— Пила, пила, пила, — твердит он, выдирая по пластине каждый раз, как произносит это слово. Дети наклоняются и считают сорванные пластины. Оборвав один лист, мальчик поднимает другой. Когда у него заканчивается дыхание, он рвет яростнее.

— Пила. Пила. Пила! — произносит он, задыхаясь. Наконец он отбрасывает лист с оставшимися на нем пластинами и падает на спину, хватая ртом воздух. Дети одобрительно кричат и смеются, потом пересчитывают оторванные лепестки. Я стараюсь не отставать. Кажется, они насчитали сорок семь.

Затем наступает черед маленькой девочки. Это та самая девочка, что копала со мной корешки и набрасывалась на колюжку Клару.

— Пила, пила, пила, — восклицает она, благоразумно не повышая голоса и не поднимая головы. Ее пальцы порхают, оторванные пластины падают перед ней в кучу.

— Пила, пила, пила, — продолжает она. Куча растет. Игравший до нее мальчик считает вслух. Наконец она в последний раз выдыхает пила и театрально отбрасывает почти голый стебель.

Пятьдесят два.