Пока кору расслаивают, старуха режет второе дерево. После того как она делает надрез, Холпокит снимает кору, а старуха переходит к третьему. Она передвигается от дерева к дереву, по всему склону, оставляя на каждом дереве всего один надрез. Холпокит следует за ней.
Здесь много деревьев, которые уже обдирали в прошлые разы. Кора по краям гладких обнаженных участков вздулась и плотно приникла к дереву, чтобы его защитить. Кроны этих ободранных деревьев выглядят такими же здоровыми, как у остальных. Неужели их голые стволы не грызут насекомые? Я ничего подобного не вижу. Непохоже, что деревья страдают.
Следующую полосу снятой коры Холпокит дает мне.
Отделять слои не так просто. Я откалываю маленькие кусочки в поисках подходящего места. Орудие, которое он дает мне, кажется слишком тупым, но без него у меня болят кончики пальцев. Когда я наконец нахожу правильное место, кора легко расслаивается.
После того как все надрезы сделаны и все полосы отделены, квилеты складывают кору в несколько раз, чтобы получились небольшие свертки. Каждый такой сверток перевязывают полоской из внешнего слоя.
Хотя сюда я пришла налегке, обратно несу полную корзину. Как и все остальные. Холпокит помогает мне пристроить мою ношу. Вернувшись, мы складываем свертки в чаны с холодной соленой водой, придавливая, чтобы они полностью погрузились. К этому времени я уже умираю от голода и готова съесть что угодно.
Муж возвращается с наступлением темноты. Он заходит в дом как раз вовремя: днем небо заволокло тяжелыми тучами, и я думаю, что нас ждет дождливая ночь. Он обменивается шутками с плотником Курмачевым и американцем у входа, в то время как Холпокит рядом с ними застенчиво наблюдает. Он держится так, будто хочет, чтобы они обратили на него внимание, но они его не замечают.
Ускользнув от остальных, Курмачев тяжело опускается у огня.
— Где вы были? — спрашиваю я.
— Охотились на оленей, — отвечает Курмачев.
— Ты кого-нибудь подстрелил?
— Нет, — отвечает он. — Это слишком тяжело.
— Почему?
— У нас были только луки со стрелами, никаких ружей. А наконечники у их стрел деревянные! Они острые, но примитивные! И такие легкие! Сначала нужно было загнать оленя в просеку, которую колюжи вырубили в лесу. А потом, когда олень оказывался там, можно было стрелять. — Он качает головой. — Это было умно, сделать просеку, но охотиться с луком и стрелами так непрактично. Этот способ давно устарел.
— Возможно, в старину охотники были искуснее, — отвечаю я.
Старому Курмачеву нелегко было превратиться из плотника в охотника. Гораздо лучшим применением для него было бы мастерить плошки, короба и ручки, нежели ждать в дождь и холод призрачной возможности, что его стрела попадет в цель.
— Возможно, тебе следует показать колюжам, что ты умеешь. Работа с деревом… — призываю его я.
— У них есть хорошее дерево, — соглашается он. — Я видел в другом доме. Выглядит так, будто они его сушат. Наверное, хотят что-то из него сделать.
— Попробуй достать кусок.
Его взгляд скользит в сторону, потом возвращается ко мне. Он роется в кармане.
— Смотрите.
Он показывает какую-то деревяшку, и в тусклом свете я не сразу распознаю, что это, но потом понимаю.
— Куколка! — смеюсь я. — Это ты сделал?
— Несколько дней назад, — отвечает Курмачев. Он вырезал ей личико — две точки для глаз и кривую улыбку. У нее круглый живот размером с голову. — Я нашел дерево на берегу и воспользовался одним из их инструментов. Всего лишь камень, но с острым лезвием. Пришлось работать медленно. — Он переворачивает куклу, разглядывая ее. — Но дерево хорошее. Мягче березы и, думаю, не так легко ломается.
Он подносит куклу к носу.
— У него счастливый запах. Не как у березы. Потом отдает мне.
К очагу подходят муж с Джоном Уильямсом, мокрые и продрогшие. Я вижу на руках американца запекшуюся кровь с охоты.
— Что это? — спрашивает муж.
— Иван сделал, — отвечаю я. Он берет куклу и проводит большим пальцем по ее гладкой спине.
— Теперь тебе нужно сделать остальных, — говорю я.
— Каких остальных?
— Ее семью.
— Надеюсь, получится. Я не могу работать быстро без своих инструментов.
— Лучше сделай тарелку, — говорит муж. Он возвращает мне куклу. — Это произведет на колюжей большое впечатление. У них ничего нет, кроме подносов. И корзинок.
Он имеет в виду плетеные плошки. Мы пользуемся ими каждый день. Не думаю, что квилеты ими недовольны.
— Если сделаешь по-настоящему хорошую тарелку, возможно, тебе больше не придется ходить на охоту, — продолжает муж.
— Для тарелки мне нужен кусок побольше, — отвечает Курмачев печально. Потом обращается ко мне: — Можете оставить себе.
— Оставить себе?
— Куклу.
— Нет, — я пытаюсь ее вернуть.
— Вам не нравится?
— Нет! Вовсе нет! Просто… разве ты не хочешь ее доделать?
Он внимательно разглядывает свою работу.
— Она готова. В любом случае я сделаю еще одну.
Я переворачиваю куклу в руках.
— Надеюсь, и правда сделаешь, — Отвечаю я. Потому привязываю ее к поясу, как крестьянка привязывает ключ.
