Он послал старого Якова и плотника Курмачева вдоль берега, в том направлении, откуда мы прибыли. Не знаю, о чем он думал, посылая двух стариков вместе. Если бы один попал в беду, второй ничем не смог бы ему помочь.
Ученика штурмана Котельникова и главного такелажника Собачникова отправили к реке.
— Вы двое будьте особенно осторожны, — предупредил Николай Исаакович. — Мы не знаем, что там вверх по течению.
Собачников побледнел.
Тимофея Осиповича послали в лес с его верным Овчинниковым и алеутами.
— А как же я? — воскликнул американец.
— Ты остаешься охранять лагерь, — ответил муж. — Твои волосы и кожа — Боже правый, да ты просто ходячая мишень.
Моряки разошлись. Тимофей Осипович с алеутами рассредоточились, и их поглотил голодный лес. Жучка не могла решить, за каким отрядом следовать, но в конце концов выбрала лесной. Они вернулись первыми, вышли друг за другом из-за деревьев с одинаково мрачным выражением лица. Овчинников принес горсть усохших темно-фиолетовых ягод, которые, по его словам, обнаружили алеуты вскоре после того, как вошли в лес. Я никогда прежде не видела таких ягод ни в России, ни в Ново-Архангельске. Он предложил их мне. Я взяла одну в рот. Она была горькой и вязкой. Остальные выплюнули косточки с кожицей, потому что, как бы ни силен был голод, ягоды оказались слишком неприятны на вкус. Уткнувшись носом в землю, Жучка стала лизать остатки, а потом высунула язык, пытаясь избавиться от налипшего песка.
Моряки, которых послали исследовать берег, вернулись значительно позже. Я смотрела, как они выступают из тумана, волоча ноги по песку, и задолго до того, как они подошли к нам, поняла, что подходящего места они не нашли.
Теперь мы стоим у большой палатки в поднимающемся с моря тумане и ждем, когда мой муж заговорит. Из-за тумана птичьи крики звучат приглушенно. Тимофей Осипович дал мне одну накидку из кедровой коры, оставшуюся после сражения. От нее пахнет дымом и рыбой. Она немного жестковата, но мягче, чем я ожидала, достаточно мягкая, чтобы завернуться в нее и не дать туману проникнуть внутрь. Мне становится неуютно, когда я думаю о том, чьи плечи она покрывала до меня. Но я не должна допускать, чтобы подобные мысли мешали мне ее носить, — от этого может зависеть мое выживание. Жаль только, что не знаю, как ее закрепить. Концы слишком короткие, чтобы завязать ее на подобие шали, а моя булавка пропала.
К счастью, мои туфли высохли у костра вчера вечером. Это простые туфли, довольно устойчивые, если не считать невысоких каблучков, которые цокали по палубе, возвещая о моем появлении. Единственное их украшение — узоры из завивающихся лоз и листьев на носках. Во время плавания Мария чистила их и берегла от плесени. Иногда смазывала, чтобы они оставались мягкими. На борту корабля в них было удобно, но для этих диких мест они совершенно не подходят. Слишком болтаются на ноге и легко соскальзывают, потому что сине-зеленая марокканская кожа, из которой они сделаны, растянулась за несколько недель. Они наполняются песком, куда бы я ни пошла. Он набивается между пальцами, и мне ничего не остается, кроме как снимать туфли и вытряхивать песок. Он сыплется из них струей, как в песочных часах, с помощью которых команда отмеряет вахту.
Наш бриг ритмично покачивается на волнах в одном ритме с кружащей неподалеку стайкой птиц. Сломанная фок-рея все еще болтается на мачте, скрипя при движении. Прилив сменился отливом, а наш корабль все так же сидит на мели. Нужно еще многое выгрузить на берег. Мой журнал с телескопом — среди того, что осталось вчера на борту. Николай Исаакович решил, что там им будет безопаснее, подальше от соли и песка. Он обещал, что достанет их, как только мы разобьем лагерь в более подходящим месте и моим вещам не будут угрожать стихии.
Муж попытался привести себя в порядок. Почистил шинель. Причесал пальцами волосы и бороду. Он сидит на выброшенной морем коряге лицом к нам и лесу. За его спиной разбиваются волны, по берегу ползут пальцы пены, но муж не обращает внимания. Он слегка сутулится. Я вижу, что он стремится поберечь ту сторону тела, куда попало копье. Но все равно выглядит воплощением власти и держится с большим достоинством, как и должен. Все мы, все двадцать два человека, выжили, так что, несмотря на злосчастную стычку с колюжами, это благоприятное начало.
— Согласно предписаниям главного правителя колоний, — возглашает он, — к берегам Нового Альбиона идет «Кадьяк», судно нашей компании. Бухта, к которой оно направляется, находится более чем в шестидесяти пяти морских милях от нас.
Шестьдесят пять морских миль. Никто не дышит. Все понимают, как это далеко.
— Между этими двумя точками, — продолжает муж, — нет никаких заливов, бухт и даже рек.
Все головы поворачиваются налево, к реке, которую Котельников с Собачниковым только что исследовали. Даже на расстоянии виден пенящийся язык, вытекающий из ее устья. Там, где речная вода встречает морскую, бурлит клубок водоворотов, барашков и течений, сражающихся друг с другом. Между этим местом и нами прыгают по песку коричневые птицы с острыми клювами.
