Карты на мужнином бюро неточны. Поэтому в Российско-Американской компании ему приказали отмечать, измерять и наносить на них недостающие детали местности вдоль побережья. Все то, что лежит к югу от нас, в большинстве своем на картах не обозначено. Мы не можем на них полагаться. Так почему же муж на этом настаивает? Все здесь понимают, что он говорит неправду.
Не обращая внимания на скептическое выражение, появившееся на всех лицах, Николай Исаакович продолжает:
— Если мы останемся здесь, нам грозит почти неминуемая гибель. Мы будем вынуждены биться за свою жизнь день и ночь. Нас возьмут в осаду. Нам придется сражаться до тех пор, пока не кончится порох. А затем эти дикари без малейших колебаний нас уничтожат.
Я вспоминаю, как мы сидели в палатке с двумя колюжами, совсем близко друг к другу, без оружия, и просто разговаривали, не повышая голос. Сражение все изменило, даже то, как мы их называем. Они больше не просто колюжи. Теперь они дикари.
— Поэтому мы должны уйти отсюда. Мы легко сможем добраться до бухты, где ждет нас «Кадьяк».
— Они последуют за нами, — выкрикивает Джон Уильямс, лицо которого от гнева и возмущения кажется еще более красным. — Они попытаются нас убить.
— Может быть… а может, они останутся, чтобы разграбить судно и поделить поживу, — тихо говорит Тимофей Осипович, касаясь шрама на лбу.
Муж смотрит на него с благодарностью.
— Да. Тимофей Осипович прав. Скорее всего, они не отправятся в погоню, потому что у нас нет ничего для них привлекательного, и, следовательно, им нет нужды нас преследовать, — говорит он. Переводит взгляд в сторону леса. — Скорее всего.
За этими словами следует тишина, прерываемая лишь неустанным ритмичным бормотанием моря. Каждый из нас представляет себе поход по неизведанному краю, в который нам предстоит отправиться, в то время как зима уже не за горами. Каждый думает о других возможностях. Ожидать? Чего? Если не будет корабля, то, может, мимо проедет, возвращаясь в Ново-Архангельск, карета с шестеркой лошадей? Может, какой-нибудь крестьянин позволит нам разместиться между мешков с зерном в его повозке? А может, вмешается водяной и вместо того, чтобы утопить нас, вернет домой? Каждый представляет нашу возможную гибель. Каким образом мы сгинем — от болезни ли, от холода, от голода или в сражении. Мы сгинем один за другим, пока никого не останется. И никто в мире никогда не узнает, что с нами случилось.
— В таком случае пусть наша судьба будет в ваших руках, — объявляет Тимофей Осипович и смахивает содранную со шрама корочку.
Все сомнения тут же улетучиваются. На лице угрюмого Овчинникова теперь, когда его мастер дал свое одобрение, появляется улыбка. Старый Яков кивает и поправляет шапку. Николай Исаакович скрещивает руки на груди и выглядит довольным собой. Собачников бросает на меня застенчивый взгляд, и я улыбаюсь ему, чтобы показать, что все будет хорошо.
Будет ли? Я считаю, что разумнее было бы остаться рядом с бригом. Все, чем мы владеем, находится на борту «Святого Николая» и может нам понадобиться, если помощь запоздает. Несмотря на угрозу колюжей, мне кажется, что наши шансы выше, если мы останемся, выстроим укрытие, где можно переждать зиму, и будем добывать пропитание охотой и рыбной ловлей. Возможно, нам удастся заключить мир с колюжами. Может быть, они оставят нас в покое. Мне кажется, подождать было бы благоразумнее, чем идти шестьдесят пять миль в преддверии зимы по местности, о которой нам ничего не известно. Но никто не спрашивает моего мнения. Поэтому я должна следовать за остальными. Я пойду, куда поведет Николай Исаакович.
Мы начинаем приготовления к длинному переходу. Сначала с корабля на берег переправляются оставшиеся из необходимых нам припасов. Порох, пули, провизия, ножи, плошки, чашки, два больших котла для готовки и чайник.
Плотник Курмачев доставляет на берег бочонок рома, пробираясь со своей ношей на плечах сквозь волны. В Ново-Архангельске каждому разрешается выпивать четыре-пять кружек рома в месяц, потому что в компании верят, что алкоголь в умеренных дозах устраняет вред, наносимый организму влажным нездоровым климатом. К тому же он предотвращает цингу. Курмачев относится к этому совету серьезно, и от него часто несет перегаром.
К счастью, сейчас время отлива и море не столь бурливо, как вчера. Добраться до корабля и обратно можно без особого труда.
Мы с Марией наблюдаем за работой возле утреннего костра, подбрасывая в него ветки и шевеля угли, чтобы он не потух. Тимофей Осипович приказал своему любимому Овчинникову и Котельникову остаться на берегу и охранять нас. Они стоят неподалеку от палаток, оглядывая прибрежную полосу и всматриваясь в лес. Время от времени Овчинников ходит вдоль опушки, пытаясь различить движение за деревьями. Лес так же тих и угрюм, как он сам. Я тревожусь, что колюжи ждут там под сенью леса, и его присутствие так близко от них повлечет за собой еще одну стычку.
Позже, когда огонь начинает угасать, я иду по берегу к реке поискать плавник.
— Госпожа Булыгина, — зовет Овчинников, — не ходите дальше.
