— Хватит беспокоиться, старуха! Мы будем охотиться, ловить рыбу, — восклицает Тимофей Осипович. — В лесу полно грибов, ягод…
— Уже почти зима, дурень. Нет никаких грибов и ягод. И коли вы такой хороший охотник, что же вы не добыли нам оленины вчера?
— Хочешь оленины? Почему сразу не сказала?
— Что я должна с этим делать? На двадцать два человека? Нужно вернуться и поискать еще.
— Мы не можем унести все.
— Однако мы берем с собой эти… безделушки? — Мария презрительно машет в сторону кучи бус, платков и тканей, ожидающих, когда их завяжут в узел. Оттуда высовывается край синего нанкового халата.
— Эти безделушки купят тебе рыбы или хороший кусок оленины, — отвечает Тимофей Осипович. — Ты еще меня поблагодаришь, старуха.
Сложив бочонки и узлы в шлюпку, мы по четверо переправляемся через устье реки. Жучка заходит в воду. Когда становится слишком глубоко, чтобы идти, она плывет, но недолго. Когда мы все оказываемся на другом берегу, Тимофей Осипович с алеутами толкают пустую шлюпку на середину реки. Она поворачивает в одну сторону, затем в другую, описывает кружок и наконец уплывает в море. Кто-нибудь жалеет, что не плывет с ней? Вполне возможно, хотя этот человек должен верить, что судьба, ожидающая его одного в море, предпочтительнее судьбы, ожидающей его на берегу.
Мы не ждем, когда наша лодчонка скроется из виду.
Тимофей Осипович раздвигает ветки и находит проход в лес. Пригнувшись, он исчезает, Жучка — по пятам за ним. Несколько мгновений спустя они возвращаются, Жучка тяжело дышит.
— Я нашел тропу, — говорит Тимофей Осипович. — Довольно размыта, но терпимо. По крайней мере, видно, куда идешь.
Жучка подходит обратно к берегу и лакает воду.
— Может быть, лучше идти вдоль берега, — говорит муж.
— Безопаснее, если мы будем укрыты деревьями и кустами, — возражает Тимофей Осипович. — На берегу нас будет видно издалека. Понадобятся часовые впереди и сзади.
Я поднимаю глаза. Низкие серые тучи обещают дождь. Возможно, лес сможет укрыть нас и от него.
Закидывая на плечи свою ношу — в основном еду, но в середине узла надежно уложены мои журнал с телескопом, — я замечаю, что муж наблюдает за мной. Останавливаюсь и улыбаюсь, гадая, о чем он думает. Он выглядит диким, красивым и полным надежды. Его щеки зарделись от ветра и соленого воздуха. Я чувствую потаенное желание быть рядом с ним, слышать его голос возле уха, ощущать щекой его бороду. Как подбодрила бы меня его рука, крепко держащая меня за талию, перед тем как мы ступим в этот мрачный лес и начнем наше невообразимое путешествие.
Он улыбается, затем переключает внимание на собственный груз. Несмотря на то что он ранен, его ноша так же велика и тяжела, как у всех остальных. Он морщится, закидывая узел на правое плечо. Я подавляю вскрик. Ему не хочется, чтобы кто-нибудь из мужчин это заметил.
Как начальник он первым раздвигает ветки и заходит в лес. Сразу же вслед за ним идут Тимофей Осипович, его верный Овчинников и американец; остальные бредут позади.
Я иду за Собачниковым. Он бедром отодвигает упругую ветку на низком кусте. Я настолько ниже его, что мне приходится наклониться. Я поднимаю ветку и шагаю в полумрак, отпуская ее за собой.
И замираю. Нас охватывает благоговейная тишина, словно мы вошли в красивый старый собор в Петербурге.
Нас окружает зелень, мягкая и сочная, какой я никогда прежде не видела, даже на самых красивых шпалерах. Листья тяжелы от влаги, все вокруг покрыто мхом и лишайниками.
Деревья огромны. Их стволы вздымаются до небес. Внизу они узловатые и облезлые, с выступающими корнями, словно под землей им уже не хватает места. Их стволы такие толстые, что мы не смогли бы обхватить их даже вчетвером. Они покрыты неестественно большими заскорузлыми грибами кремового цвета.
Воздух душистый и шелковистый. Хотя я понимаю, что это неразумно, мне кажется, я могу до него дотронуться. Подержать в руке. Вдыхая этот воздух после стольких недель плавания, когда морские ветры не могли до конца развеять смрад на судне в открытом море, я думаю обо всех тех смелых и достойных вещах, ради которых сражаются и на которые способны люди.
У меня на глаза наворачиваются слезы, конечно, от жуткой усталости, но еще и оттого, что я никогда не подозревала о существовании такой красоты и теперь понимаю, как убога была моя жизнь без этого знания.
Тропа Тимофея Осиповича вьется среди этого великолепия, а затем, спустя лишь несколько минут, исчезает. Мы расходимся в ее поисках. Я обхожу заросли папоротника с ярко-зелеными листьями на изогнутых черенках, распускающимися, как вода в фонтане. За ними — тонкие, покрытые шипами веточки. Их я обхожу осторожно, чтобы не поцарапаться. Земля пропитана влагой. Холодная вода попадает мне в туфли.
Рядом высокий Собачников отодвигает другую ветку, и на этот раз она, отскочив обратно, сбивает с головы старого Якова шапку. Стайка крошечных, как пуговки, птиц порхает над головой, словно выпущенная из рогатки.
