Повернув обратно к лагерю, я замечаю возле большой палатки Собачникова, который возится с бочкой вместо того, чтобы возвращаться на корабль.
Я возвращаюсь, как было велено, и бросаю собранный плавник в костер, наблюдая за Собачниковым. Думаю, нельзя ли пустить на дрова бочку, которую он открывает. Уже собираюсь окликнуть его и спросить, когда он поднимает глаза и широко улыбается мне. В одной руке он держит мой телескоп. В другой — журнал.
— Капитан попросил меня отдать это вам, — говорит он, когда я приближаюсь. Он весь красный, руки, протягивающие мне мои вещи, дрожат. Я забираю их. Журнал сухой. На телескопе ни капли воды.
— Как тебе удалось их не намочить? — восклицаю я.
Он багровеет.
— Я придумал завернуть их в старое пальто и положить в бочку с порохом — там, я знал, они будут в безопасности.
Получается, ему пришлось открыть и закрыть бочку, прежде чем нести на берег. А на берегу — снова открыть.
— Я доставила тебе столько хлопот. Прошу прощения. Спасибо, что пошел на такие неудобства ради меня, — говорю я.
— Госпожа Булыгина, я… — бормочет он и запинается. Я жду, хотя невыносимо смотреть на его мучения. — Я каждый вечер вижу вас на палубе. Я знаю, как он для вас важен.
— Да. Этот телескоп мне подарил отец, — говорю я.
Это немецкий телескоп, такой же, как первый телескоп мадемуазель Каролины Гершель, с помощью которого она открыла множество комет и созвездий, когда была не намного старше меня. Это добротный и надежный инструмент, и, хотя мне чужды суеверия, я воображаю, что он принесет мне удачу. Я бы ни за что его не оставила.
Собачников мнется и открывает рот, чтобы что-то сказать. Вместо этого его лицо заливается краской, и он, передумав, резко разворачивается и уходит обратно на бриг за следующей ношей. Я провожаю его взглядом, пока он не заходит в море, а потом возвращаюсь к костру.
Когда команда заканчивает сгружать все нужные нам припасы, муж приказывает уничтожить оставшееся.
— Мы не будем облегчать дикарям задачу, — говорит он. — Они не должны нажиться на нашей беде.
Моряки идут по воде обратно на бриг. Вбивают железные штыри в пушечные дула — каждый удар гремит, как на кузне, и я беспокойно смотрю в сторону леса, опасаясь, что грохот привлечет колюжей. Затем одну за другой сталкивают пушки за борт. Каждая падает с оглушительным всплеском и скрывается под водой. Далее моряки переходят к предметам поменьше — железным инструментам, слишком тяжелым или малопригодным для путешествия. Пики и топоры, ружья и пистолеты из тех что похуже — на них сначала сбивают затворы, даже оставшуюся кухонную утварь Марии. Все ножи, ложки и вилки. Оставшийся ром. Мое незаконченное вышивание и швейные принадлежности. Все это они кидают в море, словно приношение водяному. В трюме лежат железные таблички со святым крестом и гордыми словами «Владения Российской империи». Мы должны были устанавливать их на берегу во время пополнения запасов. Но нам не выпало возможности сделать это хотя бы раз. Одну за другой команда швыряет их в море. Порох — тот, что мы уже не можем нести, — тоже летит за борт.
Мне неприятно смотреть, как наши вещи с такой беспечностью кидают в воду. Неужели совсем нет возможности взять их с собой? Конечно, я понимаю, что мы не можем нести такой груз шестьдесят пять морских миль. Но разве не могли бы мы соорудить что-то вроде телеги или саней из нашей шлюпки и тащить их за собой? Или спрятать? В обширном пустом лесу наверняка должно быть много укромных мест. Если нам не повезет и мы вынуждены будем вернуться сюда, все это нам бы пригодилось. К сожалению, у нас нет времени все обдумать. Уничтожение кажется единственным выходом.
Наконец настает черед той пушки, что вчера с таким трудом выкатили на берег. Алеуты скатывают ее обратно в море. Им не сразу удается затолкать ее через прибой на глубину, где она полностью погружается в воду.
Муж с помощью Тимофея Осиповича разделяет ношу. Каждому мужчине выдают по два ружья и пистолет. Коробки с боеприпасами поровну распределяются между всеми. Те, кто получил самые незначительные ранения, понесут еще три бочонка с порохом. Ром разлит по фляжкам, бочонок от него идет на дрова и весело сгорает в костре. Все остальное мы заворачиваем в парусину, чтобы пристроить на спину.
Узлы с едой совсем маленькие. Мы много съели за то время, что бриг сидит на мели, — большие плошки каши и чай с сахаром. По просьбе Марии Собачников с Котельниковым еще раз сходили на бриг, чтобы поискать съестное. Они вернулись с черствым хлебом, высохшими луковицами и кадкой соленых огурцов. Еще они нашли куски палтуса, которые Мария засолила и уже начала сушить. Все это было съедено за несколько минут.
Осталось только немного картошки, репа, несколько морковин и ничтожное количество муки, гречки, дрожжей, сахара, соли и чаю. Как прокормить этим двадцать два человека — не имею представления.
— Нужно больше, — говорит Мария, осматривая узелки с едой. — Кто-то должен еще раз сходить на корабль. Там наверняка есть еще что-нибудь.
— Это все, что осталось, — возражает Котельников.
