Все придвигаются ближе. Горящее поленце в костре валится с мягким стуком. Огонь трещит, взметаются искры и тут же гаснут.
— Я словно прошел сквозь врата ада. Мне не по силам было сражаться со всеми этими дикарями в одиночку. А попытайся я вернуться в море, непременно бы потонул. В тот день я был уверен, что погибну.
Выбора не оставалось, поэтому я поднял руки высоко над головой. — Он вскидывает руки, задевая челюсть верного Овчинникова, который даже не морщится. — И встал лицом к нападающим дикарям. В надежде, что кто-нибудь из них сообразит, что я сдаюсь и влагаю свою судьбу в их руки.
К моему величайшему изумлению, нападающие тотчас остановились. Они были так же близко от меня, как Иван Курмачев сейчас.
Все головы повернулись на плотника, чтобы оценить расстояние и определить, как быстро пришлось бы бежать, чтобы спастись. Курмачев нервно делает глоток из фляжки, а когда опускает ее, показываются его глаза, круглые, как полные луны. Тимофей Осипович продолжает:
— Я стоял недвижно. Они тоже долго-долго не двигались. Казалось, будто минула целая вечность. Наконец, медленно, один за другим, они опустили оружие. Затем двое приблизились. Осмотрели мою лодку. Стали доставать оттуда мои вещи, ощупывать своими грязными пальцами каждый предмет и обсуждать те, что их заинтересовали. Вы знаете, как ведут себя колюжи, — сами видели. Все это время я молчал и не шевелился из опасений снова вызвать в них звериную ярость.
Когда они перебрали все мои вещи и более не знали, что делать, я сразу же понял, что нужно их чем-то отвлечь. Иначе они могли бы решить, что дальше им следует меня убить.
— И что вы сделали? — с благоговением спрашивает Собачников.
— А что мне оставалось? — смеется Тимофей Осипович. — Я сделал воздушного змея.
Моряки у костра шевелятся, но никто не смеется вместе с ним. Никто не хочет пропустить следующие слова.
— Я нашел две палки вот такой длины, — показывает он руками. — Связал их вместе водорослью, которую нашел на берегу возле байдарки. Затем прикрепил бумагу. Закончив же, поднял показать им. Никто не произнес ни слова. Я привязал к змею веревку и подбросил его. — Он делает движение, будто бросает что-то на ветер. Старый Яков морщится. — В тот же миг я понял, что, возможно, ошибся и навлек на себя еще большую опасность. Колюжи в страхе отскочили. Ветер подхватил змея. Они подняли мечи и копья. Одни наставили их на меня, другие — на змея. Я уже стал прощаться с жизнью. Но затем, когда я чуть ослабил веревку, они опустили оружие. На их лицах появились улыбки. Один засмеялся. Другие присоединились к нему. Чем выше поднимался змей, тем больше они радовались. И когда он достиг своей предельной высоты, — Тимофей Осипович сделал долгую паузу, во время которой обвел глазами всех сидящих у костра, встречаясь взглядом с каждым, — мы все стали лучшими друзьями.
«Вы, русские, такие умные, — повторяли они. — Даже можете долететь до солнца». — «О, нет, — возражал я, — этого никто не может». — «Но ты такой умный. Наверное, в России полно таких?» — «Благодарю вас за добрые слова, но вы слишком мне льстите. Уверяю вас, я самый обычный человек».
Так что запомните: если вам будут грозить колюжи, а бежать некуда, найдите, чем их отвлечь. Все они в душе точно дети малые и падки на забаву. В здешних краях, может статься, только это спасет вас от смерти. — Он хлопает себя по колену. — Вот вам сказка, а мне кринка масла.
Все смеются. Хохочут и хохочут после этой знакомой концовки из старых сказок — так часто я слышала, как мать заканчивает ею свои истории. Те, кто сидит рядом с Тимофеем Осиповичем, хлопают его по спине. Смеется даже Николай Исаакович.
Но почему? Эта история неправдоподобна. С самого начала — зачем царю давать тайное поручение крестьянину? И почему он оказался один посреди бушующего моря? Конечно, он крепкий, как лежалый кусок сушеного мяса, но даже он не совершил бы такую глупость, как отправиться в открытый океан в одиночестве.
Существует ли вообще описанный им остров? Живет ли там кто? Как мог он так бегло изъясняться на языке людей, которых никогда прежде не встречал и которые, будучи настолько отдалены от цивилизации, не могли знать русского? Когда думаешь об этом, его повесть расползается по швам, как лоскутное одеяло, сшитое на живую нитку.
Но остальные очарованы. Сегодня они будут внимать ему и следовать за ним. Будут думать, что, соорудив змея, смогут спастись. Котельников умен, как и американец. Неужели они не замечают всех этих несоответствий? Тимофей Осипович столь высокого о себе мнения и так пренебрежительно относится и к нам, и к правде.
