Вот часы пробили одиннадцать, потом прошло еще полчаса. Все во дворце погрузилось в сон. И тут вдруг из открытого окна потянуло воздухом. Это означало, что где-то открылась дверь. Она взглянула в сторону потайной двери — и увидела государя. Павел был в гвардейском мундире, в каком был и вечером, не стал специально переодеваться. Он подошел, и она встала при его приближении. Несколько секунд Павел пристально смотрел на нее, затем обнял и крепко поцеловал. Так ее еще никто не целовал — ни муж в минуты страсти, ни сам Павел тогда, почти год назад, когда потерял голову. За первым поцелуем последовал и второй, третий…
— Душа моя, радость моя, — бормотал он, покрывая поцелуями ее лицо, шею, руки, — как же долго я тебя ждал, как мечтал об этой минуте…
— И я тебя ждала… то есть вас, ваше вели… — начала она, но он прервал ее.
— Нет, никаких титулов, никакого «ваше величество», никакого «вас, государь»! Только «ты, дорогой», «ты, любимый», «ты, мой»! Только таких титулов я жду от тебя, и они мне дороже самого пышного титулования!
— Да, я буду, буду так тебя называть, только мне нужно привыкнуть… — ответила она ему. — И знаешь что? Свеча… она мне мешает… Давай задуем ее.
— Да, радость моя, лучше я раздвину шторы. Ночь нынче лунная, и луна будет нам светить, пока не зайдет. Этого света будет нам довольно.
И луна светила им, пока не зашла. А потом они лежали в темноте, оба утомленные ласками, и разговаривали. Хотя они узнали телесную близость, но по-прежнему не могли обойтись без разговоров. Оба были людьми слова, слово для них значило очень много, и это также роднило их и отделяло от других людей.
— Лучше всего для нас с тобой было бы уехать отсюда, — говорил Павел. — Уехать куда-нибудь далеко — на Мальту, к моим верным рыцарям, в Италию, Испанию… Или вообще в Америку, куда не достают козни европейской политики. Я богат, ты тоже, и мы жили бы там хорошо, жили бы долго и счастливо. Но я не могу отказаться от возложенного на меня бремени царствования. Я отвечаю за Россию, за ее величие, за процветание династии.
— Но ведь твой старший сын, Александр, уже вошел в возраст, — возражала Анна. — Я слышала, что твоя мать, императрица Екатерина, хотела передать ему трон еще четыре года назад, отняв его у тебя…
— Да, это была последняя низость, которую хотела преподнести мне моя царственная матушка. — Привычная нотка застарелой обиды прозвучала в голосе государя. — Этот слух правдив, но вряд ли ты знаешь все. Моя матушка не только хотела так сделать, она уже осуществила сей гнусный замысел. Она подготовила указ о передаче трона Александру. Но верный Безбородко узнал о том, изъял этот беззаконный указ и принес его мне. В благодарность за это я сделал его канцлером.
— Ну, так вот, я хочу сказать: твоя мать еще тогда считала, что Александр готов царствовать. Так тем более он готов к этому сейчас. Почему же тебе не оставить трон ему, твоему сыну?
В темноте Анна не увидела, но почувствовала, как он резко покачал головой.
— Нет, я не могу этого сделать, — услышала она его голос. — Александр слаб душой, не имеет внутри того стержня, который необходим любому государю, чтобы править тысячами. Из моих сыновей я вижу такой стержень только в третьем, Николае, но он еще слишком молод. Я сам чувствую в себе такой стержень, хотя и не столь прочный, как у моего великого прадеда. Вот был человек, способный сокрушить любые преграды, бросить вызов судьбе! Я не столь силен, но все же сильнее своего сына. Он не способен никого подчинить, приближенные будут вертеть им, как захотят. Но скажи: по твоему тону я заключаю, что такая перспектива тебя прельщает? Ты хотела бы жить со мной частной жизнью?
— Ах, это было бы самым лучшим, что я могу себе вообразить! — воскликнула Анна. — Жить открыто, ни на кого не оглядываясь, не боясь сплетен… Возможно, у нас были бы дети… Ведь у тебя уже десять детей, твоя мужская сила известна. Почему бы ты не мог подарить ребенка и мне? Мы бы воспитывали его, принимали гостей… Это была бы замечательная жизнь! Но…
— Что, дорогая?
— Кроме твоего императорского звания есть и еще препятствия этому желанию. Как ты отправишься в далекие края? Ведь ты не любишь путешествовать. В отличие от твоей матери, ты не ездишь по своей стране, не выезжаешь за границу…
— Да, тут ты права, — со вздохом согласился Павел. — Я не слишком склонен к перемене мест. Моя мать тоже не больно много путешествовала. Но все же она совершила тот знаменитый вояж в Малороссию и во вновь присоединенную Тавриду. Она даже планировала поездку в Сибирь, но этому помешало случившееся тогда возмущение Пугачева. Я же тяжел на подъем. И в этом с прискорбием вижу еще одно мое отличие от моего прадеда Петра Великого. Он любил путешествовать, легко переносил отказ от привычного образа жизни. Я же не таков. Я люблю, чтобы все было размеренно, все по расписанию. А ты? Скажи, вот ты некоторое время жила в Италии. Как тебе показалась тамошняя жизнь?
