Анна не верила своим ушам. Государь нашел именно те слова, которые она надеялась услышать от князя Гагарина, своего мужа. Он понимал ее как никто другой. Он говорил на том именно языке, на каком она сама с собой говорила. Они с государем думали сродно, чувствовали сродно. Так почему она должна отказаться от его дара, который он намеревался ей поднести? Что ее сдерживает? Верность мужу? Но он сам ей неверен и открыто говорит об этом. Любовь к этому мужу? Ее больше не было, князь уничтожил ее.
— Да, Ваше Величество, я принимаю ваш дар, ваш бесценный подарок. Я согласна, — подняв глаза на государя, решительно проговорила Анна.
В конце мая, как обычно, двор переехал в Павловск. Все заняли свои покои, как и в прошлые годы: императорская семья, секретари и приближенные государя, фрейлины императрицы, слуги. Была заново отделана и обновлена и комната вблизи кабинета государя — комната, которая в прошлом году пустовала. Это была комната (вернее, три комнаты), которую два года назад занимала Анна Лопухина. Теперь эти апартаменты, получившие новое убранство, готовы были снова принять свою постоялицу.
И эти комнаты недолго пустовали. Уже в первую неделю июня Анна переехала в Павловск. Князю Гагарину она ничего говорить не стала. Лишь оставила ему записку, в которой извещала, что император вновь назначил ее статс-дамой с зачислением в штат придворных, и поэтому она должна жить там же, где и двор. Это была сущая правда: император издал указ о производстве Анны в статс-дамы в самый день переезда в свою летнюю резиденцию. Тогда же он объяснил ей, что ее муж, получив такое известие, не сможет и не посмеет выразить никакого неудовольствия, не сделает ничего, чтобы помешать ей жить при дворе.
Так и произошло. Позже, через слуг, Анне передали, что князь, получив ее записку, был взбешен, сыпал проклятиями и угрозами, но дальше этого пойти не посмел. На людях, в свете, он, напротив, выражал свое удовлетворение тем, что его жена удостоилась такой милости монарха.
Анна вернулась в свои апартаменты, она снова встретилась со своими друзьями Обольяниновым и Донауровым (Маша Чесменская этим летом осталась в Петербурге с только что родившимся сыном). Снова играла в серсо, ездила верхом, гуляла. Но при этом отчетливо понимала, что нынче жизнь у нее будет другой. Она сама попробовала ту дверь, ведшую в кабинет императора, которую два года назад ей показывал граф Кутайсов. Дверь была на месте, и она открывалась. Но теперь это обстоятельство не пугало и не возмущало ее.
Днем все было почти по-прежнему. Отличие состояло в том, что государь, казалось, не обращал на нее внимания. Разумеется, утром он любезно поздоровался с ней, но на прогулку с собой не позвал — он гулял один. И днем он обедал не с ней, а в компании Сергея Плещеева. Она не удивилась этому обстоятельству. Теперь все должно было быть по-другому. В прошлом году государь не скрывал своей близости с ней, ибо той близости, о которой любят судачить светские сплетницы, а их супруги рассказывают похабные анекдоты, между ними не было. Между ними была исключительно близость духовная, так что они могли, не стесняясь, часами гулять по отдаленным аллеям и обедать наедине. Теперь же они готовились к той телесной близости, которая одна интересна свету, и потому скрывали любые отношения между собой.
Так прошли два первых дня. Каждый раз с приближением ночи Анна начинала волноваться. Она отсылала Глашу, закрывала за ней дверь, сама одевалась ко сну и готовила постель. То есть она не открывала постель — это казалось ей бесстыдным, — однако снимала платье и надевала пеньюар, в котором обычно спала. И в таком наряде сидела с книжкой в руках, при свечах, и ждала Его. Но император не пришел ни в первую, ни во вторую ночь. Позже, днем, она узнавала о причинах его отсутствия. Оказалось, что оба раза государь возвращался во дворец очень поздно, ближе к полуночи — для Павла, типичного «жаворонка», это было делом невиданным. В первый день он задержался на войсковом смотре, где остался крайне недоволен подготовкой войск, направляемых в Италию на помощь австрийцам, а во второй раз был на заседании Правительствующего сената, где рассматривались финансовые дела империи.
Анна, конечно, досадовала на эти задержки, которые заставляли ее вновь и вновь переживать. Но она представляла, как должен был негодовать на эту задержку сам Павел — человек, столь долго добивавшийся ее любви. Она представляла себе его смятение, его досаду, его нетерпение — и ей казались мелкими и незначительными собственные переживания.
И вот наступил третий день ее жизни в Павловске, наступил и прошел, и подошла ночь. На этот раз все обстояло иначе: государь был во дворце, она видела его вечером, когда возвращалась с прогулки. Она ужинала с Никитой Обольяниновым, а государь, чуть позже ее, с генералом Аракчеевым. После ужина она еще немного погуляла и отправилась к себе. Вновь отослала Глашу, заперла дверь… Сердце ее билось так, словно она бежала или билась с кем на мечах. Она чувствовала, что в эту ночь Он придет.
