Но на самом деле у каждой сбывшейся мечты есть свои минусы. Я умела находить потайные маршруты, соединяющие станции метрополитена по всему миру, но, в конечном счете, я не спасала никого своей избранностью. Я просто работала курьером.
Курьером самой быстрой и самой необычной службы доставки в мире.
– У тебя крошки в волосах, – сказал Шейн, флегматично потягивая милкшейк из высокого стакана. – Как прошло?
Я стряхнула крошки круассана и посмотрела в окно. Московское небо было насыщенно-синим. Солнце еще не успело подняться достаточно высоко, но явно собиралось, пока заявляя о себе лишь оранжевым ореолом в обрамлении зданий.
– Как всегда. – Салфетка в моих руках медленно и неуклюже превращалась в журавлика. – Жаль, что регламент строгий, а то я с удовольствием побыла бы в Гонконге подольше.
Шейн фыркнул – от зависти, конечно. Он нащупал с десяток срезов в метрополитенах восточной Европы, но на более интересные направления ему пока не везло. По дальности маршрутов из всех курьеров пока лидировала я: случайный срез Будапешт-Киото оставался самым длинным из собранной в Особняке коллекции. Шейну было нелегко с этим примириться.
– И что бы ты там делала? – кисло спросил он, водрузив локти на стол.
– Взяла бы автобусную экскурсию. Или покаталась бы на колесе обозрения. Или… не знаю, просто бы сидела на набережной и смотрела на бухту Виктория. На то, как солнце разгоняет утренний туман.
Разоткровенничавшись, я не сразу заметила, как потяжелел Шейнов взгляд. Запнувшись на долю секунды, я автоматически выпалила «А как там в Варшаве?» и поняла, что мне конец.
Только за прошедший месяц Анджела отправляла Шейна в Варшаву четыре раза. И в каждой из поездок возникали какие-то проблемы. О них Шейн не рассказывал, зато при одном упоминании этого города у него буквально дергался глаз. Естественно, мой вопрос без задней мысли прозвучал для него как издевка – Шейн отодвинул стакан с недопитым милкшейком.
– Просто потрясающе, Клара. Ты же знаешь, я люблю Варшаву примерно так же горячо и трепетно, как и тебя.
Расцветающего за домами света вдруг стало достаточно, чтобы позолотить медово-русые кудри и плеснуть янтаря на радужку его карих глаз. Преломившиеся через оконное стекло лучи зайчиками заплясали у него на щеках и носу, превращая и без того идеальные черты в произведение искусства. В который раз за время нашего знакомства мне стало досадно от того, какой Шейн красивый. И от того, что вместе с его привлекательностью в неразрывном комплекте шла ужасная вспыльчивость.
– Сомневаюсь, что заслужила этой горячей и трепетной любви, – пробормотала я, надеясь, что он перестанет заводиться.
– Да ладно, – он придвинулся ко мне, раздраженный и прекрасный, как демон. – Ты, должно быть, счастлива. Ты же от меня без ума, забыла?
На второй месяц в Особняке я переборщила с яблочным сидром и сказала Шейну, что он мне нравится. Он меня вежливо отшил, но не стал избегать после, а навязался в приятели. Это получилось у него так аккуратно и естественно, что я напрочь забыла об уязвленной гордости. Правда, минутная слабость периодически возвращалась вот такими бумерангами. Пришлось быстро учиться защищаться.
– Но не когда я трезвая.
Шейн отодвинулся, смеясь, и вернулся к милкшейку. Я усадила получившегося из салфетки журавлика на бортик опустевшей чашки, молча радуясь, что Шейн не стал продолжать пикировку. Сложно постоянно быть начеку рядом с тем, кого считаешь своим другом.
– А если серьезно, – вновь попыталась я через несколько минут, – что происходит в Варшаве? Почему тебе приходится бывать там так часто?
– Адресуй этот вопрос Анджеле, если тебе так интересно, – нахмурился Шейн, разглядывая молочную пенку на дне стакана. – В смысле, серьезно, Клара, ты тоже подписывала договор о неразглашении. Ты правда ожидаешь, что я прямо сейчас возьму и выложу тебе все как есть?
В контракте, который мы подписывали с Анджелой, было множество пунктов, призванных защитить тайны Особняка от всего мира. Вот только Шейн не был таким уж паинькой – он иногда курил в своей комнате и часто разгуливал по Особняку ночью. Может, его показная нелюбовь к Варшаве – это отвлекающий маневр, призванный сбить окружающих с толку? Может, в Варшаве находится его романтический интерес, наличие которого (по крайней мере, за пределами Особняка) также возбранялось нашим контрактом? Может, его показная зависть ко мне и эти маленькие драматические попытки поругаться – просто игра на публику, чтобы скрыть истинные мотивы?
А может, мне просто нужно найти новое хобби и не искать двойное дно там, где его нет.
Задумавшись, я и не заметила, что начала откровенно пялиться, любуясь игрой света в Шейновых волосах. Зато он это заметил – и ядовито улыбнулся: все с тобой понятно. Я смущенно пожала плечами, и мы одновременно хмыкнули.
– Ну все. Идем.
