Шейн достал из бумажника несколько банкнот и оставил их на столе. В отличие от меня, свои деньги он держал в идеальном порядке. Он никогда не оказался бы посреди Гонконга с мелочью, которой едва хватает на яичную вафлю. С другой стороны, посреди Гонконга он тоже никогда не оказался бы – этот срез ему просто не поддавался.
Мы прошли через помпезную арку с советской символикой и спустились на станцию Октябрьская. Шейн прислонился к стенке в зоне ожидания поездов и сосредоточенно прикрыл глаза.
Все мы искали и проходили срезы по-разному. Шейну требовалось какое-то время, чтобы настроиться на пространственную аномалию. В эти моменты он выглядел таким серьезным, что я даже немного завидовала. Мой случай был очень скучный: никакой магии, никакого тока по телу, никакого мимолетного осознания, что происходит что-то невероятное. Ничего необычного. Я просто оказывалась где-то, но не там, где должна была, если доверять схемам станций подземки и законам физической реальности.
Наконец, Шейн отлип от стенки и, дернув меня за рукав, кивнул на очередной остановившийся поезд. Это был
Я нахмурилась, подумав, что кто-то может решить, что ему плохо, и попытаться помочь. Одна из студенток и правда дернулась в нашу сторону. Я среагировала быстрее: схватилась за поручень и слегка придвинулась ей навстречу, загораживая собой Шейна. Нарушь сейчас что-то его концентрацию, и нам придется возвращаться обратно, чтобы пройти сорвавшийся маршрут заново. Студентка окинула меня оценивающим взглядом, хмыкнула, но оставила мысль знакомиться с Шейном и вернулась к подружке. У них теперь есть, что обсудить: ну что, что эдакий красавец делает рядом с нескладной грубиянкой, забывшей с утра причесаться и замазать тональником эти ужасные темные круги под глазами?
Но неодобрение пары незнакомок из Москвы огорчало меня куда меньше, чем ежедневное соседство с Женевьевой. Убедившись, что отвлекать Шейна больше ничто не будет, я со скуки принялась искать в рекламных листовках хоть одно знакомо выглядящее слово.
Нам потребовалось двадцать минут и две пересадки, и затем наш поезд, – но уже совершенно другой поезд с другими пассажирами и рекламой на латинице – остановился на станции Малостранска в Праге. Именно в Праге находился наш Особняк.
Для всего мира наш Особняк был закрытой академией искусств, где исключительно богатые молодые люди учились смешивать краски и наносить их на холст. Мне нравилась эта легенда. Мир был готов к закрытым учебным заведениям, недоступным для простых смертных без денег и связей. Но мир не был готов к месту, где изучают аномалии, нарушающие законы его устройства. И к тому, что из Москвы в Прагу возможно добраться меньше, чем за полчаса.
Если в Гонконге царила серая морось, а московское небо обещало ясный мартовский день, столица Чехии поприветствовала нас с Шейном сильными порывами ветра и слепящим вовсю солнцем. Мы заскочили в трамвайчик за миг до того, как его дверцы сошлись, и он медленно пополз вверх по склону. Ехали молча. Несколько раз я порывалась начать разговор, но Шейн был мрачнее тучи, и выражение его лица каждый раз заставляло меня менять планы. Наверное, он переживал из-за Варшавы или из-за отчета, который ждала Анджела по нашему прибытию. Через четверть часа мы вышли на своей остановке.
Особняк располагался на холме над огромным парком, и подняться к нему можно было по узким каменным ступеням. Ступени были очень старые, местами камень растрескался и порос мхом, а бортики обкромсало время. Как ни странно, за семь месяцев я здесь ни разу не упала. Странность заключалась в другом. Визуально количество ступеней оставалось одним и тем же, но фактически оно менялось из раза в раз. Их бывало сорок шесть, двадцать три, восемьдесят семь… Усталость от подъема всегда соотносилась с подсчитанным. При сегодняшнем подсчете я сбилась на шестом десятке: внимание то и дело ускользало ко сбившемуся дыханию или покалываниям в боку. Шейн упрямо поднимался за мной, стиснув зубы и ничем не выдавая своей усталости.
