Вернулся в Музей он через четыре часа, и все это время урановая соль, подвергалась действию света – срок вполне достаточный, чтобы заставить вещество шлыю фосфоресцировать. Беккерель проявил пластинку и увидел на ней отчетливый силуэт фигуры, на которой располагались кристаллы двойного сульфата уранила и калия. Да, эта пластинка не шла ни в какое сравнение с бледными, тусклыми отпечатками, полученными в опытax с сернистым цинком и кальцием.
Беккерель много раз повторял этот эксперимент – результат был тот же. И вот 24 февраля 1896 года на оседании Академии наук Беккерель объявил, что у такого фосфоресцирующего вещества, как двойной сульфат уранила и калия, выставленного на свет, наблюдается невидимое излучение, подобно рентгеновскому, проходящее через черную непрозрачную бумагу и восстанавливающее соли серебра. Если повторные опыты при-недут к таким же результатам, то справедливой окажется гишотеза Пуанкаре: фосфоресценция действительно сопровождается испусканием рентгеновских лучей. И тогда перед учеными встанет задача объяснить, почему это происходит именно так. Еще не ясна причина фосфоресценции, как и природа всепроникающих Х-лучей, чего не берется -пока объяснить даже Вильгельм Конрад Рентген. Быть может, если взглянуть на эти явления в их взаимной связи, то картина прояснится?
В последующие дни Беккерель усовершенствовал методы работы, сконструировав особые экраны в виде непрозрачных рам, обтянутых черным полотном. В каждую раму могла помещаться фотографическая пластинка. Сбоку рамы закрывались пластиной алюминия. И вот настала среда 26 февраля, когда Беккерель возобновил свои Опыты. Однако и в среду, и в четверг, 27 февраля, погода была пасмурной. Не было солнца, а без него мещества не фосфоресцировали; опыты пришлось отложить. Досадуя на непогоду, Беккерель спрятал уже приготовленные, но так и не подвергшиеся освещению диапозитивы в ящик своего стола. Они пролежали там в полной темноте еще два дня, таких же пасмурных и ненастных, как и предыдущие. Кончился февраль 1896 года, а Беккерелю все никак не удавалось продолжить свои опыты. В ночь на 1 марта ветер разогнал плотные тучи, что окутывали парижское небо в течение нескольких томительных дней. Наступил рассвет, и медленно встало солнце. Сегодня оно будет радовать парижан не только своим уже по-весеннему ярким блеском; его лучи сверкнут для того, чтобы зажечь свет еще более ослепительный, они помогут сделать открытие, которое своем зародыше хранит объяснение многих мировых загадок.
1 марта 1896 года из ящика стола Беккерель извлек диапозитивы, цена им всего несколько франков. Но Анри Беккерель не знает еще, что через несколько часов эти заурядные фотографические пластинки окажутся бес! ценным сокровищем. Маятник часов мерно отстукивает минуты, последние минуты старого мира. Сейчас наступит эра превращения элементов. Атом – единый и неделимый – сейчас окончит свое существование и окажетется смертным.
Но в своем порыве научных исканий Беккерель остается достаточно бесстрастным, ибо ему неведомо величие того, что ему предстоит сегодня открыть; Анри Беккерель остается верным самому себе – педантичным я хладнокровным экспериментатором. Простая логика подсказывает: несколько дней пластинки пролежали 1 темном ящике, что с ними могло случиться? Ведь еще ни одно вещество не фосфоресцировало без света… Выставить пластинки та солнечный свет, через несколько часов проявить их и (а Беккерель уверен в успехе) послать Анри Пуанкаре короткую записку, что его гипотеза подтвердилась… Но, будучи тщательным экспериментатором, Беккерель, прежде чем выставлять на солнечный свет эти диапозитивы, решил проявить их: ведь фотографические пластинки в течение многих дней пребывали в контакте с соединениями урана, а это могло нарушить единство условий опыта в (первом и во втором случаях). Ученый говорил позднее: «Я сделал новый опыт, который я все равно провел бы рано или поздно, когда я систематически изучил бы формы действия и их продолжительность для фосфоресцирующих веществ через непрозрачные тела на фотографическую пластинку» *.
Итак, прежде чем продолжать опыты, Беккерель вернулся в свою темную комнату при лаборатории и проявил фотографические пластинки.
Но разве не случайность, что Беккерель решил проявить свои диапозитивы прежде, чем выставить их на солнечный свет? Ведь не мог же он предугадать результат своего решения. Безусловно, есть здесь момент случайности, но именно тот момент, без которого не делается ни одно мало-мальски стоящее научное открытие. Не 1 марта и не Анри Беккерель, а кто-нибудь другой мог бы проделать то же самое.
Беккерель проявил свои фотопластинки. То, что он увидел, поразило его: черные силуэты образцов резко и четко обозначились на фотопластинках! Какое-то излучение, аналогичное лучам Рентгена, проходящее через непрозрачную черную бумагу, вызывало засвечивание фотопластинки!
На всю жизнь запомнил Беккерель это утро 1 марта 1896 года.