Впоследствии Бергсон неоднократно возвращался в выступлениях к этому моменту, произведшему на него чрезвычайно сильное впечатление. Вильсон с той поры приобрел в его описаниях черты едва ли не святого, Бергсон очень высоко ставил его моральные качества, а тот «почти религиозный энтузиазм», с которым американский народ, по его словам, воспринял весть о вступлении Америки в войну – не ради зашиты собственных интересов, как неоднократно подчеркивает Бергсон, а ради борьбы за общие идеалы свободы и справедливости, – потряс его до глубины души и заставил верить в способность человечества к духовному обновлению. Именно в этом факте он увидел подтверждение своей надежды на возможность «объединения растущего числа народов в общем действии, в бесконечном духовном сопротивлении»[441]. Правда, в послании Вильсона Конгрессу, отмечает Бергсон, можно было почувствовать «известную наивность, связанную главным образом с почти полным незнанием Европы и ее истории». Но, продолжает он, «без этой наивности, вкупе с огромным великодушием, Америка не вступила бы в войну. Впрочем, теперь нелегко понять, чем был тогда для американцев демократический идеал, почему они отождествляли его с волей к миру и считали, что обладают монополией на него. Спустя несколько недель я был на одной из улиц Нью-Йорка, когда огромная людская волна, выплеснувшись из центра, разнесла по всему городу весть о русской революции и о низложении царя. Это был неописуемый энтузиазм. Через несколько дней один действительно типичный американец, бывший прежде послом Соединенных Штатов в Константинополе, позвонил мне и спросил, не считаю ли я, что следует направить в Россию американскую делегацию, “чтобы объяснить русским, что такое демократия”. “Поезжайте туда, ответил я ему. Вы увидите, как вас там примут”» (р. 634).
Когда Вильсон после долгих колебаний объявил наконец о вступлении Америки в войну, Лэйн сказал Бергсону: «“В решении президента вы сыграли большую роль, чем вы думаете”. Это было, очевидно, преувеличение, – замечает Бергсон, – но можно утверждать с уверенностью, что если я имел некоторое влияние, то отчасти благодаря самому Франклину Лэйну, а также и в особенности посредничеству полковника Хауза» (р. 630).
И до, и после беседы с Вильсоном у Бергсона было в Нью-Йорке и Вашингтоне много встреч, в том числе с некоторыми министрами, членами администрации президента и Конгресса. По прибытии в Нью-Йорк он установил контакт с еврейскими интеллектуалами. Как полагает Сулез, в том, что Бриан остановил свой выбор на кандидатуре Бергсона, известную роль сыграло его происхождение, поскольку часть еврейских социалистов в Америке стояла на пацифистских позициях, вполне благоприятных по отношению к Германии; Бергсону было легче попытаться их переубедить[442]. Постепенно он уже стал не скрываясь появляться в обществе, выступал с лекциями, старался наладить контакты между Французской и Американской академиями. В марте – апреле 1917 г. он выступил с речами о войне в различных организациях, в том числе в Американском клубе в Вашингтоне, в Американской академии, в Обществе Франция – Америка в Нью-Йорке и др. В речах звучали мысли о том, что будущий мир должен соответствовать принципам Французской революции и представлениям американцев, базироваться на идеале индивидуального права и на «режиме права», то есть на организации, предполагающей и защищающей равные права всех стран. Такие функции могла бы, по мнению Бергсона, выполнить Лига наций[443].
