Резюмировав в обеих частях «Введения» свои взгляды, вспомнив, как все начиналось, Бергсон размышляет и о дальнейшей судьбе своей концепции. По его словам, он стремился создать философию, которая находилась бы под контролем науки и, в свою очередь, помогла продвинуть ее вперед. Теперь он подводит итог: «…психология, неврология, патология, биология становятся все более и более открытыми для наших взглядов, которые вначале считались парадоксальными. Но, если они и остались парадоксальными, они никогда не были антинаучными»[512]. Лучшим подтверждением этому Бергсон счел тот факт, что со временем некоторые из его идей настолько вошли в научный обиход, что стали чуть ли не банальными. Напомнив, что изучение им психофизиологического отношения с привлечением конкретного материала об афазиях оказало воздействие на психофизиологию и психопатологию, он пишет: «Ограничиваясь последней наукой, мы лишь упомянем о том все возрастающем значении, какое постепенно стало придаваться в ней исследованиям психологического напряжения, внимания к жизни и всего того, что охватывается понятием “шизофрении”. [Все наши выводы], вплоть до идеи о целостном сохранении прошлого, находят все большее эмпирическое подтверждение в широкой совокупности опытов, проведенных учениками Фрейда» (р. 94). В теориях знания, созданных в то время, особенно за границей, Бергсон увидел свидетельство общей тенденции возврата к непосредственно данному, к чему он призывал еще в ранних работах и что тогда не встретило понимания.
Развитие физики тоже, на взгляд Бергсона, подтвердило представления о материи, изложенные им в «Материи и памяти» и дополненные в ряде последующих работ: ведь теоретические открытия последних лет «привели физиков к допущению своего рода слияния между волной и корпускулой, – мы сказали бы, между движением и субстанцией» (здесь Бергсон ссылается на статью Г. Башляра «Ноумен и микрофизика» и на концепцию А. Уайтхеда). М. Чапек в книге «Бергсон и современная физика» показывает, что в бергсоновской теории материи были предвосхищены многие идеи современной физики, в частности идея о волновой природе материи, сформулированная Луи де Бройлем (не случайно де Бройль в своих работах высоко оценивал Бергсона). Одним из первых, еще в конце XIX века, Бергсон осознал границы классической физики и предложил свою картину мира, которая, как оказалось, представляла интерес и для ученых[513]. Заметим, правда, что какое-либо прямое сопоставление или разговор о влияниях здесь опасны, поскольку едва ли кто-то из физиков опирался непосредственно на концепцию Бергсона – они работали в своей области, а он рассматривал проблематику времени, материи и т. п. на предельно глубоком, метафизическом уровне и часто оперировал при этом совершенно иными понятиями, чем те, что приняты в науке.
Выше мы упоминали об оппонентах Бергсона и об общей неспокойной ситуации, в которой существовала его философия. Он редко ввязывался в полемику, но в конце второй части «Введения» сформулировал общий ответ на возражения, звучавшие в его адрес. То, что в его учении усмотрели покушение на науку и интеллект, Бергсон расценил как двоякое заблуждение. Он требовал от науки оставаться научной и не дублировать себя «бессознательной метафизикой» – сциентизмом, жертвами которого стали, по его мнению, и настоящие ученые, критиковавшие его взгляды. Их позиция в целом вполне понятна, считает он, поскольку для того, чтобы принять его суждения, необходимо было выйти за пределы логики, имманентной языку, порвать с глубоко укоренившимися привычками ума, нашедшими выражение в позитивизме и кантианстве, которые почти безраздельно господствовали в конце XIX века.
